Стихи Анатолия Жигулина

Я был назначен бригадиром.А бригадир — и царь, и бог.Я не был мелочным придирой,Но кое-что понять не мог. Я опьянен был этой властью.Я молод был тогда и глуп…Скрипели сосны, словно снасти,Стучали кирки в мерзлый грунт. Ребята вкалывали рьяно,Грузили тачки через край.А я ходил над котлованом,Покрикивал:— Давай! Давай!.. И может, стал бы я мерзавцем,Когда б один из тех ребятКо мне по трапу не поднялся,Голубоглаз и угловат. — Не дешеви!- сказал он внятно,В мои глаза смотря в упор,И под полой его бушлатаБлеснулОтточеныйТопор! Не от угрозы оробел я,-Там жизнь всегда на волоске.В конце концов, дошло б до дела —Забурник был в моей руке. Но стало страшно оттого мне,Что это был товарищ мой.Я и сегодня ясно помнюСуровый взгляд его прямой. Друзья мои! В лихие срокиВы были сильными людьми.Спасибо вам за те уроки,Уроки гневаИ любви.

Черный ворон, белый снег.Наша русская картина.И горит в снегу рябинаЯрче прочих дальних вех. Черный ельник, белый дым.Наша русская тревога.И звенит, звенит дорогаНад безмолвием седым. Черный ворон, белый снег.Белый сон на снежной трассе.Рождество. Работать — грех.Но стихи — работа разве? Не работа — боль души.Наше русское смятенье.Очарованное пенье —Словно ветром — в камыши. Словно в жизни только смех,Только яркая рябина,Только вечная картина:Черный ворон, белый снег.

Ты о чем звенишь, овес,На вечернем тихом поле?От твоих зеленых слезСердце тает в сладкой боли. И слышны во все концыНа последнем склоне летаТоненький бубенцыИз серебряного света. Голоса сухой травы,Голоса сырой дороги.О покое, о любви,О растаявшей тревоге. О неведомой судьбе.И о днях моих начальных.И, конечно, о тебе.О глазах твоих печальных.

Когда мне былоОчень-очень трудно,Стихи читал яВ карцере холодном.И гневные, пылающие строкиТюремный сотрясали потолок: «Вы, жадною толпой стоящие у трона,Свободы, Гения и Славы палачи!Таитесь вы под сению закона,Пред вами суд и правда — все молчи!..» И в камеру врывался надзирательС испуганным дежурным офицером.Они орали:— Как ты смеешь, сволочь,ЧитатьАнтисоветскиеСтихи!

Ржавые елкиНа старом кургане стоят.Это винтовкиКогда-то погибших солдат. Ласточки кружатИ тают за далью лесной.Это их душиТревожно летят надо мной.

Приход зимы в краю суровомЯ вижу ясно и сейчас:Холодный ветер с диким ревомДеревья грозные потряс. Мне и сегодня снится, снитсяСкупого дня последний луч;Пурга, готовая пробитьсяИз тяжело летящих туч; Снежинок первое порханьеВ оцепеневшей синеве,Когда от моего дыханьяРастаял иней на траве.

Понимаю понемногу:В жизни вовсе нет чудес,Вижу дальнюю дорогу,Белый дым и черный лес. Очень хочется уехать.Не на время — навсегдаВ белый край, где бродит эхо,Провожает поезда. Чтобы слышались ночамиСкрипы сосен за стеной.Чтобы не было печалиИ сумятицы больной. Там заря во мгле туманна,Там в ночи горит звезда —Просто, ясно, первозданно,Словно в детские года… Понимаю понемногу:В жизни вовсе нет чудес.Есть дорога полевая,Белый дым и черный лес.

Полынный берег, мостик шаткий.Песок холодный и сухой.И вьются ласточки-касаткиНад покосившейся стрехой. Россия… Выжженная больюВ моей простреленной груди.Твоих плетней сырые кольяВесной пытаются цвести. И я такой же — гнутый, битый,Прошедший много горьких вех,Твоей изрубленной ракитыУпрямо выживший побег.

Пожелтели, облетели кроны.Стихло море в редких кораблях.Чайки, словно белые вороны,Кормятся на убранных полях. Распластались золотые выси.Не вернется лето — не зови!—Для последней,Для прощальной мысли,Для почти развенчанной любви. Что дороже —Радость или совесть?Эта прелесть тающих берез?Эта легкомысленная повесть,Душу опалившая всерьез; Эти угасающие клены,Этот луг, знакомый наизусть,Где пророчат белые вороныВечную серебряную грусть?..

Подъемный кран раскачивает ветер —Как будто не Москва,А КолымаЯвилась мне сегодня на рассветеСквозь белый пар,Сквозь белые дома. И у шоссе костер горит смолисто.Кипит в котле расплавленный гудрон.И увлеченно спорят два таксиста,Осыпанные жестким серебром… О, странный мир!Ты повторяешь краски.Я помню, как не раз я застывалУ тех полотен с видами Аляски,Где никогда, конечно, не бывал. Суровый мир.Скупое освещенье.Холодных, чистых красок торжество…И в каждой жилкеЗрело ощущеньеНемыслимой знакомости его! И эту сопку в облаке тумана,И эту тень косую на снегуЯ видел где-тоВозле Магадана.Вот только точно вспомнитьНе могу.

Перепелка над пшеничным полемИ вечерний предзакатный лес.Словно звон далеких колоколенТихо разливается окрест. Тихий звон неведомо откуда…На плохую жизнь не сетуй, друг.Все равно она большое чудо.Лишь бы свет небесный не потух. Лишь бы в нашей пасмурной РоссииБыло все, как в лучшие года.Чтобы жили, сеяли-косили.Чтоб не голодали никогда. Чтобы травы были зеленее,Чтобы больше было тишины.Чтобы власти были поумнее,Чтобы вовсе не было войны… Я своей судьбой вполне доволен.Я люблю такие вечера.Перепелка над пшеничным полемТихо призывает:Спать пора.

Осень, опять начинается осень.Листья плывут, чуть касаясь воды.И за деревней на свежем покосеЧисто и нежно желтеют скирды. Град налетел. Налетел и растаялЛегким туманом в лесной полосе.Жалобным криком гусиная стаяВдруг всполошила домашних гусей. Что-то печальное есть в этом часе.Сосны вдали зеленей и видней.Сколько еще остается в запасеЭтих прозрачных стремительных дней? Солнце на миг осветило деревья,Мостик, плотину, лозу у пруда.Словно мое уходящее время,Тихо в затворе струится вода.

Обложили, как волка, флажками,И загнали в холодный овраг.И зари желтоватое пламяОтразилось на черных стволах. Я, конечно, совсем не беспечен.Жалко жизни и песни в былом.Но удел мой прекрасен и вечен —Все равно я пойду напролом. Вон и егерь застыл в карауле.Вот и горечь последних минут.Что мне пули? Обычные пули.Эти пули меня не убьют.

О, мои счастливые предки,Как завидую нынче вам!Вашим вербным пушистым веткам,Вашим сильным добрым рукам. Слышу дальний звон колокольный.Это солнце гудит весной.Вижу белые колокольни,Вознесенные над землей. Как легко уходить вам было,Покидать этот белый свет!Одуванчики на могилахГоворили, что смерти нет. Знали вы, что земные звукиБудут слышать, назло судьбе,Ваши дети и ваши внуки,Вашу жизнь пронося в себе, Будут помнить о вас и плакать,Будут вечно хранить, беречьВаших яблок сочную мякоть,Вашей нивы тихую речь… Как уйду я, кому оставлюЭтот мир, где роса чиста,Эту полную солнца каплю,Что вот-вот упадет с листа? После огненной круговертиЧто их ждет, потомков моих?И смогу ли жить после смертиВ невеселой памяти их? И приду ли к грядущим людямСветлой капелькой на весле?Или, может быть, их не будетНа холодной, пустой Земле?..

Мой бедный мозг, мой хрупкий разум,Как много ты всего хранишь!И все больнее с каждым разомТревожно вслушиваться в тишь. В глухую тишь безмолвной думы,Что не отступит никогда,Где, странны, пестры и угрюмы,Живут ушедшие года. Там все по-прежнему, как было.И майский полдень, и пурга.И друга черная могила,И жесткое лицо врага… Там жизнь моя войной разбитаНа дальнем-дальнем рубеже…И даже то, что позабыто,Живет невидимо в душе. Живет, как вербы у дороги,Как синь покинутых полей,Как ветер боли и тревогиНад бедной родиной моей.

Мне помнитсяРудник БутугычагИ гореУ товарищей в очах. Скупая радость,Щедрая бедаИ голубаяЗвонкая руда. Я помню тех,Кто навсегда зачахВ долине,Где рудник Бутугычаг. И вот узнал яНынче из газет,Что там давноНи зон, ни вышек нет. Что по хребтуДо самой высотыРастут большиеБелые цветы… О, самородкиНезабытых днейВ пустых отвалахПамяти моей! Я вас ищу,Я вновь спешу туда,Где голубаяПыльная руда. Привет тебе,Заброшенный рудник,Что к серой сопкеВ тишине приник! Я помню твойГустой неровный гул.Ты жизнь мою тогдаПеревернул. Привет тебе,Судьбы моей рычаг,Урановый рудникБутугычаг!

Мелкий кустарник,—Сырая осина,Синие веткиВ лесной полосе.Тонкая, легкаяСладость бензинаПосле заправкиНа раннем шоссе. А впереди —Догорают березы.Черная елка,Сосна и ольха.Тихое солнцеГлядит на покосы,На побелевшиеЗа ночь луга. Утренний иней,Конечно, растает.Снова откроетсяЗелень травы.Словно опятьНенадолго настанетЛегкое времяБеспечной любви. Милая женщина,Грустная птица!Все в этой жизни —До боли всерьез.Сколько ещеОно может продлиться,Это дыханиеЖелтых берез? Сколько ещеЗа твоими глазамиВ кружеве этойПоследней листвыТам, впереди,За полями, лесами —Жизни, печали,Дороги, любви?..

Марта, Марта! Весеннее имя.Золотые сережки берез.Сопки стали совсем голубыми.Сушит землю последний мороз. И гудит вдалеке лесосека.Стонет пихта, и стонет сосна…Середина двадцатого века.Середина Сибири. Весна. По сухим по березовым шпаламМы идем у стальной колеи.Синим дымом, подснежником талымСветят тихие очи твои. Истекает тревожное времяНаших кратких свиданий в лесу.Эти очи и эти мгновеньяЯ в холодный барак унесу… Улетели, ушли, отзвучалиДни надежды и годы потерь.Было много тоски и печали,Было мало счастливых путей. Только я не жалею об этом.Все по правилам было тогда —Как положено русским поэтам —И любовь, и мечта, и беда.

Летели гуси за Усть-Омчугна индигирские луга,и всё отчётливей и громчедышала сонная тайга. И захотелось стать крылатым,Лететь сквозь солнце и дожди,И билось сердце под бушлатом,Где черный номер на груди. А гуси плыли синим миром,Скрываясь в небе за горой.И улыбались конвоиры,Дымя зеленою махрой. И словно ожил камень дикий,И всем заметно стало вдруг,Как с мерзлой кисточкой брусникиНа камне замер бурундук. Качалась на воде коряга,Светило солнце с высоты.У белых гор БутугычагаЦвели полярные цветы…

Крещение. Солнце играет.И нету беды оттого,Что жизнь постепенно сгорает —Такое вокруг торжество!И елок пушистые шпили,И дымная прорубь во льду…Меня в эту пору крестилиВ далеком тридцатом году. Была золотая погодка,Такой же играющий свет.И крестною матерью — тетка,Девчонка пятнадцати лет. И жребий наметился точныйПод сенью невидимых крыл —Святой Анатолий ВосточныйИзгнанник и мученик был. Далекий заоблачный житель,Со мной разделивший тропу,Таинственный ангел-хранитель,Спасибо тебе за судьбу! За годы терзаний и болейНе раз я себя хоронил…Спасибо тебе, Анатолий,-Ты вправду меня сохранил.

Земля необычная здесь,В Подмосковье.Над бурым суглинкомТуман невесом…И вдруг осенилоЗабытой любовьюК тебе,Мой далекийСтепной чернозем. Там черные комьяБлестели как уголь,И в них, как солома,Ломались лучи.И в яростном солнцеСкакали за плугомТакого же черного цветаГрачи. Там осенью сердцеСжималось в тревогеИ давняя памятьСтучала в виски.И, как золотинки,На черной дорогеЖелтелиПотерянныеКолоски.

Здравствуй, лоза у оврага,Домик и милая ель!Радостно лает дворняга,Милый, приветливый зверь. Цепью железной грохочет,Рвется ко мне на крыльцо.Очень лизнуть меня хочет,И непременно в лицо. В пику недоброму векуДаль молода и свежа.Радостно льнет к человекуДобрая песья душа. В дебрях житейского мрака,В час, когда сердцу невмочь,Друг человеку — собака.Только не может помочь.

Жизнь! Нечаянная радость.Счастье, выпавшее мне.Зорь вечерняя прохладность,Белый иней на стерне. И война, и лютый голод.И тайга — сибирский бор.И колючий, жгучий холодЛедяных гранитных гор. Всяко было, трудно былоНа земле твоих дорог.Было так, что уходилаИ сама ты из-под ног. Как бы ни было тревожно,Говорил себе: держись!Ведь иначе невозможно,Потому что это — жизнь. Все приму, что мчится мимоПо дорогам бытия…Жаль, что ты неповторима,Жизнь прекрасная моя.

Гулко эхо от ранних шагов.Треск мороза — как стук карабина.И сквозь белую марлю снеговПросочилась,Пробилась рябина. А вдали, где серебряный дым,—Красноклювые краны, как гуси.И столбов телеграфные гуслиВсё тоскуют над полем седым. У дороги, у елок густых,Если в зыбкую чащу вглядеться,Вдруг кольнет задрожавшее сердцеОбелиска синеющий штык. А простор —Величав и открыт,Словно не было крови и грусти.И над белой сверкающей РусьюКрасно солнышкоВ небе горит.

Голубеет осеннее поле,И чернеет ветла за рекой.Не уйти от навязчивой болиДаже в этот прозрачный покой. Потемнела, поблекла округа —Словно чувствует поле, что яВспоминаю погибшего друга,И душа холодеет моя. И кусты на опушке озябли,И осинник до нитки промок.И летит над холодною зябьюЕле видимый горький дымок.