Стихи Леонида Завальнюка — самые популярные.

Слеза — осенних дней примета —
Росой холодною потекла.
И журавли уносят лето,
Раскинув серые крыла.

Звенит высокая тоска,
Необъяснимая словами…
Я — не один, пока я с вами…
Деревья, птицы, облака

Кружатся листья, как записки,
Какой-то грустью неземной.
Кто не терял друзей и близких, —
Пусть посмеется надо мной.

Как часто мы по белу свету
В исканьях радости кружили.
Порой для слез причины нету,
Но кто не плакал — тот не жил!

И часто плачем мы невольно,
Когда дожди стучат в окно,
Не потому, что сердцу больно,
А потому, что есть оно.

Лето — это что такое?
Это чайки над рекою,
Берег, солнцем залитой,
Теплый дождик золотой.
Но случаются и грозы,
Небо, словно шлет угрозы,
В тучах страшный гром грохочет,
Напугать кого – то хочет.
Хлещет дождь как из ведра.
А земля кричит:
— Ура!
Дождик, дождик, веселей
Лей, водицы не жалей! —
Сильный дождь в начале лета –
Это радость для полей.

Вереницею недель,
Как велит природа,
Кружит время-карусель
Временами года.
По листкам календаря
Ходят друг за другом
С января до декабря
Месяцы по кругу.
Вслед за осенью – зима,
За весною – лето.
Там уж осень, чтоб опять
Зимушка настала…
Карусель свою вращать
Время не устало.
В календарном том ряду
Сменит братец братца.
Сколько месяцев в году?
Правильно, двенадцать.

Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет…

Снова стихами повеяло
От молодой травы.
Я каждому слову поверю,
Которое скажете вы, —
Поверю, что вы наступаете
По руслам новых дорог, —
Прочтите мне только по памяти
Десяток хороших строк.
Неужто вы не заметили,
Как, погасив огоньки,
Вечер уходит медленный
По мостовой реки,
Как падает ночь на гравий
С первой каплей дождя?
Зачем же вы молодость грабите,
Мимо стихов идя?
Когда ничего еще не было,
Строкой пробив тишину.
Поэты открыли небо,
Поэты открыли весну,
Поэты оставили песни,
На ярком огне прожив,
Ни почестей громких,
Ни пенсий
Под старость не заслужив.
Они прошли великанами,
Покой обретая в бою.
Они отцвели и канули,
Оставив душу свою.
И, кровью сердца окрашенный,
Горит их высокий стих!
Мне жалко молодость вашу,
Идущую мимо них.
Чуть качнув на рессорах,
Время мелькнет, как тень.
И где-то Лет через сорок
Вернется забытый день.
И вновь драгоценным слитком
Сверкнет этих строчек свет —
Подумать:
У этой калитки
Вам было шестнадцать лет…
И снова закат весенний
Раскинет свое крыло.
Мне жаль, что ваше веселье
Мимо стихов прошло.
Тучи — стадо овечье,
Дальних дорог гудки…
Уходит медленный вечер
По влажным сваям реки.
Последний отблеск играет,
За горизонт уходя,
И падает ночь на гравий
В синей капле дождя.

Ненастной ночью и средь бела дня
Бегу себе ни валко и ни шатко.
Хоть вроде я и крепкая лошадка,
Никто не хочет ставить на меня.
Мне скучная дистанция досталась.
Но где-то там, на тысячной версте,
За тень доверья, за любую малость
Я бы принес вам счастье на хвосте.
Поверьте слову старого коня,
Не упустите редкую удачу.
Вот вы купили пирожок.
А сдачу —
Что вам терять? — поставьте на меня!
Поставят, как же!.. Есть другой заезд,
Где что ни конь, то писаный красавец.
Тот бьет копытом, этот — землю ест,
Готовый мчать, планеты не касаясь,
Минут так… пять. А может, даже семь.
О этот мир легчайшего азарта,
Где результат, как выпавшая карта:
Он жизни не касается совсем.
Играть всерьез не любят игроки.
И долго ждать не любят: мир не вечен.
На марафонцев ставят чудаки,
Которым, кроме сердца, ставить нечего.
Я с ними весь.
Но быть у них в долгу —
Не значит ли терять свою дорогу?
— Нет ставок?
— Нет.
Ну что ж, и слава богу..
Сам на себя и ставлю
и бегу.

Повеет тающим снегом,
И снова теплеет взгляд…
Машины, сани, телеги
По весенней дороге гремят.
И все они мимо, мимо.
И все они не по пути.
И мужчина сказал:
— Видимо,
Придется пешком идти.
Ну что ж, и это на пользу! —
Тряхнул вещевым мешком.
…Двадцать километров по лесу
Двое идут пешком.
Лицо у женщины важное —
Вызвался, так веди!
А губы такие влажные,
Что сердце стынет в груди.
Милее женских капризов
Ничего не найти.
Страшнее женских капризов
Нет ничего в пути.
Мокрым тающим снегом
Лес пропах весь.
И женщина сказала со смехом:
— А мы заночуем здесь!
А мы разобьем палатку!
Сделайте для меня…
Спит она сладко, сладко.
Мужчина сидит у огня.
Песня кедрового гула
Над сонной тайгой плыла.
В восемь она уснула,
А в десять стая пришла…
Люди сложили поверье,
В тайге дожив до седин:
Бойся с весенним зверем
Выйти один на один.
Бесчисленны в дебрях могилы
Без насыпей и крестов!
…Семнадцать, острых, как пилы,
Семнадцать волчьих хребтов…
На лбу ледяные пятна
И тяжело дышать.
И только одно понятно:
Надо бежать!
Но разве ее оставишь
На растерзанье одну?
Но разве ее заставишь
Сонную влезть на сосну?
В памяти некогда рыться —
Палка и нож в руке.
И проснулся высокий рыцарь
В старом холостяке.
И дрался он, как влюбленный,
Огнем сокрушая врага.
И пахла шерстью паленой
На тысячи верст тайга!
…Дрогнула темень густая.
Утро и тишина.
В четыре ушла стая,
А в восемь проснулась она.
И прежней сделалась сразу,
Домашняя такая со сна.
— Господи, какой вы чумазый! —
Только и сказала она.
И пошли они дальше, отважные,
По молодой весне.
И были губы у женщины влажные,
Как влажен тающий снег.
Так пусть же канет в веселом смехе
На самой дальней версте
Баллада о тающем снеге, —
О мужестве
И чистоте!

Кто-то улетает,
Кто-то остается.
Не бывает, чтобы
Улетели все.
Что-то увядает,
Что-то создается —
Яблоко на ветке,
Спица в колесе.
Первого апреля
Создается шутка,
Пятого апреля
В сумрачной тайге
Создается бурый
Маленький мишутка
И с восторгом скачет
На одной ноге.
Создаются луны,
Создаются лоси,
Создаются беды,
Создается смех.
Создаются люди
И приходят в гости, —
Создается что-то
Важное для всех.
Я люблю надежды
Крылья за плечами,
Я люблю живого
Мира толчею,
Все его восторги,
Все его печали,
Как свою свободу,
Как судьбу свою.
Я люблю отчизну
Странною любовью,
Как любили люди,
У кого в долгу.
На седом Амуре
Вижу Подмосковье,
За Дунаем слышу
Зейскую пургу.
Очень жизнь красива,
Если в сердце тихо,
Очень жизнь огромна,
Если нет беды.
Где-то доцветает
Белая гречиха,
Где-то догорают
Желтые сады,
Где-то гаснет песня
И родится чудо,
И поет, как стонет,
И зовет в побег.
Жить бы и бежать бы
Взапуски, покуда
Ветер не повалит
На последний снег! …
Кто-то улетает,
Кто-то остается.
Не бывает, чтобы
Улетели все.
Потому так щедро
Майский день смеется
Мне, и вам,
и этой
Взлетной полосе.

— Все написано! Кончен бал!
Крохи пусть подбирают иные.—
И заплакал поэт,
И упал
На друзей своих, впавших в унынье.
(Те друзья не читали стихов,
И в поэте им нравилась сила.
Что порой от него исходила.
Как могла б исходить от богов.)
По-сиротски вздыхая и злясь,
Те друзья на поэта взирали,
А потом, ослабев от печали.
Уронили в дорожную грязь.
Мимо ехал глубокий старик.
На рыбалку,
К далекому брегу.
И услышал он тающий крик,
И поэта взвалил на телегу.
Они ели уху у ветлы,
Они пили чаи под беседу.
И поэт, привязавшийся к деду,
Стал спокойным.
Угрюмым
И злым.
Проклял он своих старых друзей,
Но без страсти, спокойно и сухо.
И воспел золотистых язей
Просто так, для гимнастики духа.
Этот стих его ветер занес
В те края, где поэта не знали.
И пьянил он и трогал до слез
Всех, кто склонен к высокой печали.
И летели века и века
Над веселой землей быстротечной.
И считался тот гимн рыбака
Гимном дружбе и верности вечной.

Я с детства не любил овал,
Я с детства угол рисовал!

Я с детства полюбил овал.
За то, что он такой законченный.

Имея эллиптическую сущность,
Нельзя не натыкаться на углы.
Не потому нельзя, что невозможно,
А потому, что света нет без мглы.
Есть утренняя серая пора,
Есть пасмурные дни и вечера,
Но как-то забываем мы об этом,
Как и о том,
Что не единым светом
Жив человек.
И что б ни рисовала
Его рука,
Куда бы ни вела, —
Углы всегда лежат внутри овала,
Как сам овал всегда внутри угла.
Да, перед светом надо падать ниц.
Но не мешало помнить бы при этом:
Как меж душой и телом нет границ,
Так нет границ меж теменью и светом.
Я с детства человечков рисовал,
А в них ведь все —
То угол, то овал…

Обошел я целый свет, —
Синих роз на свете нет.

Есть розы синие на свете!
Их немало.
На свете есть цветы
Любых цветов.
Я это под присягой утверждать готов,
Как не однажды утверждал, бывало.
Возьмите вы мичуринскую грушу —
Как вид ее и вкус волнует душу!
Возьмите вы искусственную руку,
Иль, скажем, из ракеты вылезание,
Иль тот же лазер-мазер, черт возьми!
Чем увенчалось каждое дерзанье?
Тем, что наука стала для людей
Целительным источником идей,
Который никогда не иссякает,
Чем на обыденное
Больше спрос,
Тем больше странного,
Тем больше синих роз.
Вот доказательство простейшее, друзья,
Его понять способны даже дети:
Без синих роз сегодня
Жить нельзя.
А раз уж мы живем, —
Так есть они на свете!

На границе голода большого
Возникает вечности сквозняк.
Он способен высоко поднять,
Если его правильно понять.
Мощный взлет тогда лишь
состоится,
Если без утайки рассмотреть,
Что голодный бога не боится,
Он боится только умереть.
Помню, как-то долго я не ел
Ничего такого, что съедобно.
Было жить мне крайне неудобно,
Я усох и дальше не худел.
Тут-то и случилась ерунда.
Словно чем-то череп мне пробили
И такие знания вдолбили,
Что я стал мыслитель хоть куда!
Вдруг я понял, что земля кругла,
Что она держать меня не может
И что, как моя потребность ни мала,
В рот никто мне пищу не положит,
— Есть у каждого свои дела.
Понял и, что нет простых вещей,
Что добыча хлеба — это дело,
Данное нам свыше для того,
Чтобы, каждый день спасая тело,
Мы не съели сердца своего.
«Понял я, что сытости момент —
Эта штука тленная;
А голод
Вечно полон сил и вечно молод,
И ему не нужен документ.
Он в любое место вхож легко,
Ничего ему не далеко.
Потому что он в своем движенье
Набирает силу и разбег…
Был потом я очень обеспечен,
Ел пирожные, курил «Казбек».
Но всегда я помнил час тоски,
Краткий миг на грани абсолюта,
Когда, взвыв беспомощно и люто,
Был готов я съесть кусок доски.
Вкусен хлеб, лежащий на столе,
Выпечки любой, прекрасна
в доме булка!
Слышишь, шаг печатается
гулко, — Это голод бродит по земле…

Вот так штука, вот так номер:
Жил я, жил, да взял и помер!
Все прошло предельно просто —
Скуки не тая,
Уронили меня в яму
Добрые друзья.
Хоронили — будто спали
На моей беде.
Закопали, закопали
И забыли, где.
Ах вы чертовы собаки,
Как же это так!
Хоть цветов бы положили
На один пятак.
Что спешить? Не на вокзале,
Дело не зимой,
Хоть бы речь одну сказали!
Нет, бегут домой…
Так-то, брат, —
Один уходишь
За свою межу.
Где-то вечер,
Где-то люди,
Я один лежу.
Двух вещей боялся в жизни,
Как слепой щенок,
А теперь вот обе сразу:
Мертв и одинок.
Проклинаю путь бесплодный,
Горькую судьбу…
Просыпаюсь — пот холодный
У меня на лбу.
В остальном же все в порядке
Я вполне живой.
Только гуще пахнут грядки
Первою травой,
Все невиданно живое
Близко и вдали,
И всего как будто вдвое —
Неба и земли.
Мокрый тополь почкой треснул
Радуясь весне…
Страшно это. Но полезно —
Умирать во сне.

Все, что было, как не было,
Снова стало живым и недавним.
Все, чем бредил один,
Разделил я впервые с тобой.
И в двух жизнях незрячих
Тихо скрипнули ставни,
И два детства, два сна
Обменялись теплом и судьбой.

Можно сжечь все мосты, —
И причина найдется и спички,
Можно все поделить:
Телефоны, надежды, друзей…
Но навек неделим
Свет полночной пустой электрички,
Что летит через годы
На мерцанье коптилки моей.

Как два врага, глаза в глаза,
Ах, как мы пели, как мы пели!
На выходе из мертвой петли
Сходились наши голоса.

Да, мы оттуда. Наша кровь
Не так уж сильно изменилась.
Любовь к Днепру? Скажи на милость!..
Но это все-таки любовь.

Но это вот и есть она,
Когда слова — как жернова,
Когда души тяжелым жаром
Ты раздвигаешь неба тиши
И, словно за воздушным шаром,
За головой своей летишь.

Мелькают лица, земли, страны
В невозвратимом далеке.
И страшные, как тараканы,
Сползают слезы по щеке.

Стояли суслик и сурок
Как столбики у норок.
Стояли суслик и сурок —
И каждый был суров и строг.
Они поссорились вчера
По пустякам, наверно.
Давно мириться им пора.
Но кто начнёт, кто первый?
Стоят они, молчат они.
Вдруг оба слышат: — Извини! —
И сразу стало так легко.
И вмиг пропала злоба.
И кто сказал им: «Извини!».
Они не знают оба.
Быть может, ветер прошумел.
Ему мирить не ново.
А может, мудрый сыч летел.
И молвил это слово.

— Мама, что такое год? —
Мама отвечала:
— Год — огромный пароход,
Скажем для начала.
— Пароход? Не может быть!
Пароход ведь должен плыть…

— Он плывёт. И мы на нём.
И другие люди.
Заяц серый со слоном.
Мальчик на верблюде.
Звери и деревья.
Сёла и деревни.
Города и страны.
Реки, океаны.

Это странный пароход.
Необычный пароход.
И плывёт не по воде он.
Он по времени плывёт.
Вот плывёт он через лето —
Солнцем вся земля согрета.
Вот но осени плывёт —
Тучки в небе, дождь идёт.
Вот лежит пред ним зима —
В белом инее дома.
Вот плывёт он по весне —
Звон капели в тишине.
Ночью он плывет и днём…
Как велит природа.
По морям, что мы зовём
Временами года.

Снова сильная вьюга
Опалила леса:
Не имеющий друга
Не имеет лица.
Вдоль полоски заката
Голубые столбы:
Не имеющий друга
Не имеет судьбы.
Пусть крыла за плечами,
Пусть из лавра венок,
Будь навек опечален,
Если ты одинок.
В этом жизненном море,
Что не ведает дна,
Одинокость — не горе,
Одинокость — вина.
И по синему вьюга
Пишет белым огнем:
«Не имеющий друга —
Да плачет о нем!»

Далёко-далеко, где носят чуни,
Где юбки шьют из маскхалатов и мешков,
Где юноши и старики в кругу
Сидят
И курят крепкую махорку,
Где сотню отдают за молока махотку,
В краю войны и детства моего
Живёт та девочка.
Она меня не знает.
Она Толстого вечером читает.
Не ходит на гулянку, не поёт
И самогон со взрослыми не пьёт.
Она красива. Чёрная коса
Чернее чёрной непроглядной ночи.
Огромные укромные глаза.
Я сплю и бормочу:
— Ах, эти очи! —
Я не влюблён. Мне слишком мало лет.
Я плохо кормлен, чтоб влюбиться рано.
Но на неё смотрю я как-то странно,
Как на прекрасный призрачный балет.
В ней столько тихой грации, игры,
По-городскому кроткого кокетства,
Что так и тянет выйти за дворы
И, разбежавшись, выскочить из детства.

Лепечет печь горячими устами
О чём-то деревянном, земляном…
Вот я мальчишка. Лезу за блином,
Разбуженный покоем и теплом.
…В большой печи
Большие чугуны.
Ночь кончилась. Но мгла ещё бескровна.
К стеклу прильнул мороз. И мутный диск луны
Оконным косяком обрезан ровно.
Там, за стеной,— замерзший огород
Торчит щетиною капустных кочерыжек.
А дальше там, за ним,
Пустырь с кастрюлями дырявыми, без крышек
И с белым чайником, открывшим ржавый рот.
За пустырём — поля. За ними — стылый рельс
И шпалы чёрные, как ряд рояльных клавиш…
О жизнь моя, сыграй обратный рейс!
Дай окунуться мне в бездонный тёплый кладезь
Пяти простейших чувств, без грусти о шестом.
Дай к прошлому рукою прикоснуться,
Побегать, порыбачить под мостом,
И, удочки припрятав под кустом,
С уловом сказочным опять сюда вернуться!

Среди судимых в звездной мгле,
Средь всех, покинувших планету,
Лишь для того прощенья нету,
Кого не помнят на земле.

Да не забудем тех, кто жил,
Кто нас коснулся, умирая.
Забвенье –
Это смерть вторая.
Да не забудем тех, кто жил.

И да не вспомним подлеца,
Чья жизнь была как гвоздь в распятье.
Забвенье –
Больше чем проклятье.
То мрак.
И нет ему конца.