Стихи Николая Заболоцкого

Каждый день на косогоре яПропадаю, милый друг.Вешних дней лабораторияРасположена вокруг.В каждом маленьком растеньице,Словно в колбочке живой,Влага солнечная пенитсяИ кипит сама собой.Эти колбочки исследовав,Словно химик или врач,В длинных перьях фиолетовыхПо дороге ходит грач.Он штудирует внимательноПо тетрадке свой урокИ больших червей питательныхСобирает детям впрок.А в глуши лесов таинственных,Нелюдимый, как дикарь,Песню прадедов воинственныхНачинает петь глухарь.Словно идолище древнее,Обезумев от греха,Он рокочет за деревнеюИ колышет потроха.А на кочках под осинами,Солнца празднуя восход,С причитаньями стариннымиВодят зайцы хоровод.Лапки к лапкам прижимаючи,Вроде маленьких ребят,Про свои обиды заячьиМонотонно говорят.И над песнями, над пляскамиВ эту пору каждый миг,Населяя землю сказками,Пламенеет солнца лик.И, наверно, наклоняетсяВ наши древние леса,И невольно улыбаетсяНа лесные чудеса.

О сад ночной, таинственный орган,Лес длинных труб, приют виолончелей!О сад ночной, печальный караванНемых дубов и неподвижных елей!Он целый день метался и шумел.Был битвой дуб, и тополь — потрясеньем.Сто тысяч листьев, как сто тысяч тел,Переплетались в воздухе осеннем.Железный Август в длинных сапогахСтоял вдали с большой тарелкой дичи.И выстрелы гремели на лугах,И в воздухе мелькали тельца птичьи.И сад умолк, и месяц вышел вдруг,Легли внизу десятки длинных теней,И толпы лип вздымали кисти рук,Скрывая птиц под купами растений.О сад ночной, о бедный сад ночной,О существа, заснувшие надолго!О вспыхнувший над самой головойМгновенный пламень звездного осколка!

Зимы холодное и ясное началоСегодня в дверь мою три раза простучало.Я вышел в поле. Острый, как металл,Мне зимний воздух сердце спеленал,Но я вздохнул и, разгибая спину,Легко сбежал с пригорка на равнину,Сбежал и вздрогнул: речки страшный ликВдруг глянул на меня и в сердце мне проник.Заковывая холодом природу,Зима идет и руки тянет в воду.Река дрожит и, чуя смертный час,Уже открыть не может томных глаз,И все ее беспомощное телоВдруг страшно вытянулось и оцепенелоИ, еле двигая свинцовою волной,Теперь лежит и бьется головой.Я наблюдал, как речка умирала,Не день, не два, но только в этот миг,Когда она от боли застонала,В ее сознанье, кажется, проник.В печальный час, когда исчезла сила,Когда вокруг не стало никого,Природа в речке нам изобразилаСкользящий мир сознанья своего.И уходящий трепет размышленьяЯ, кажется, прочел в глухом ее томленье,И в выраженье волн предсмертные чертыВдруг уловил. И если знаешь ты,Как смотрят люди в день своей кончины,Ты взгляд реки поймешь. Уже до серединыСмертельно почерневшая водаЧешуйками подергивалась льда.И я стоял у каменной глазницы,Ловил на ней последний отблеск дня.Огромные внимательные птицыСмотрели с елки прямо на меня.И я ушел. И ночь уже спустилась.Крутился ветер, падая в трубу.И речка, вероятно, еле билась,Затвердевая в каменном гробу.

Могучий день пришел. Деревья встали прямо,Вздохнули листья. В деревянных жилахВода закапала. Квадратное окошкоНад светлою землею распахнулось,И все, кто были в башенке, сошлисьВзглянуть на небо, полное сиянья.И мы стояли тоже у окна.Была жена в своем весеннем платье.И мальчик на руках ее сидел,Весь розовый и голый, и смеялся,И, полный безмятежной чистоты,Смотрел на небо, где сияло солнце.А там, внизу, деревья, звери, птицы,Большие, сильные, мохнатые, живые,Сошлись в кружок и на больших гитарах,На дудочках, на скрипках, на волынкахВдруг заиграли утреннюю песню,Встречая нас. И все кругом запело.И все кругом запело так, что козликИ тот пошел скакать вокруг амбара.И понял я в то золотое утро,Что счастье человечества — бессмертно.

Нехороший, но красивый,Это кто глядит на нас?То Мужик неторопливыйСквозь очки уставил глаз.Белых Житниц отделеньяПоднимались в отдаленье,Сквозь окошко хлеб глядел,В загородке конь сидел.Тут природа вся валяласьВ страшном диком беспорядке:Кой-где дерево шаталосьТам реки струилась прядка.Тут стояли две-три хатыНад безумным ручейкомИдет медведь продолговатыйКак-то поздним вечерком.А над ним, на небе тихом,Безобразный и большой,Журавель летает с гиком,Потрясая головой.Из клюва развевался свиток,Где было сказано: «УбытокДают трехпольные труды».Мужик гладил конец бороды.

Зима. Огромная, просторная зима.Деревьев громкий треск звучит, как канонада.Глубокий мрак ночей выводит теремаСверкающих снегов над выступами сада.В одежде кристаллической своейСтоят деревья. Темные вороны,Сшибая снег с опущенных ветвей,Шарахаются, немощны и сонны.В оттенках грифеля клубится ворох туч,И звезды, пробиваясь посредине,Свой синеватый движущийся лучЕдва влачат по ледяной пустыне. Но лишь заря прорежет небосклонИ встанет солнце, как, подобно чуду,Свет тысячи огней возникнет отовсюду,Частицами снегов в пространство отражен.И девственный пожар январского огняВдруг упадет на школьный палисадник,И хоры петухов сведут с ума курятник,И зимний день всплывет, ликуя и звеня. В такое утро русский человек,Какое б с ним ни приключилось горе,Не может тосковать. Когда на косогореВдруг заскрипел под валенками снегИ большеглазых розовых детейОпять мелькнули радостные лица, —Лариса поняла: довольно ей томиться,Довольно мучиться. Пора очнуться ей! В тот день она рассказывала детямО нашей родине. И в глубину времен,К прошедшим навсегда тысячелетьямБыл взор ее духовный устремлен.И дети видели, как в глубине веков,Образовавшись в огненном металле,Платформы двух земных материковСредь раскаленных лав затвердевали.В огне и буре плавала Сибирь,Европа двигала свое большое тело,И солнце, как огромный нетопырь,Сквозь желтый пар таинственно глядело.И вдруг, подобно льдинам в ледоход,Материки столкнулись. В небосводМетнулся камень, образуя скалы;Расплавы звонких руд вонзились в интервалыИ трещины пород; подземные пары,Как змеи, извиваясь меж камнями,Пустоты скал наполнили огнямиЧудесных самоцветов. Все дарыБлистательной таблицы элементовЗдесь улеглись для наших инструментовИ затвердели. Так возник Урал. Урал, седой Урал! Когда в былые годыШумел строительства первоначальный вал,Кто, покоритель скал и властелин природы,Короной черных домн тебя короновал?Когда магнитогорские мартеныВпервые выбросили свой стальной поток,Кто отворил твои безжизненные стены,Кто за собой сердца людей увлекВ кипучий мир бессмертных пятилеток?Когда бы из могил восстал наш бедный предокИ посмотрел вокруг, чтоб целая странаВдруг сделалась ему со всех сторон видна, —Как изумился б он! Из черных недр Урала,Где царствуют топаз и турмалин,Пред ним бы жизнь невиданная встала,Наполненная пением машин.Он увидал бы мощные громадыМагнитных скал, сползающих с высот,Он увидал бы полный сил народ,Трудящийся в громах подземной канонады,И землю он свою познал бы в первый раз… Не отрывая от Ларисы глаз,Весь класс молчал, как бы завороженный.Лариса чувствовала: огонек, зажженныйЕе словами, будет вечно житьВ сердцах детей. И совершилось чудо:Воспоминаний горестная грудаВдруг перестала сердце ей томить.Что сердце? Сердце — воск. Когда ему блеснетОгонь сочувственный, огонь родного края,Растопится оно и, медленно сгорая,Навстречу жизни радостно плывет.

Птицы пели над дубравой,Ночных свидетели бесед,И луч звезды кидал на травыПервоначальной жизни свет,И над высокою деревней,Еще превратна и темна,Опять в своей короне древнейВставала русская луна. Монеты с головами королейХраня в тяжелых сундуках,Кулак гнездился средь людей,Всегда испытывая страх.И рядом с ним гнездились богиВ своих задумчивых божницах.Лохматы, немощны, двуноги,В коронах, латах, власяницах,С большими необыкновенными бородами,Они глядели из-за стеколТам, где кулак, крестясь руками,Поклоны медленные кокал. Кулак моленью предается.Пес лает. Парка сторожит.А время кое-как несетсяИ вниз по берегу бежит.Природа жалкий сок пускает,Растенья полны тишиной.Лениво злак произрастает,Короткий, немощный, слепой.Земля, нуждаясь в крепкой соли,Кричит ему: «Кулак, доколе?»Но чем земля ни угрожай,Кулак загубит урожай.Ему приятно истребленьеТого, что будущего знаки.Итак, предавшись утомленью,Едва стоят, скучая, злаки. Кулак, владыка батраков,Сидел, богатством возвеличен,И мир его, эгоцентричен,Был выше многих облаков.А ночь, крылами шевеля,Как ведьма, бегает по крыше,То ветер пустит на поля,То притаится и не дышит,То, ставню выдернув из окон,Кричит: «Вставай, проклятый ворон!Идет над миром ураган,Держи его, хватай руками,Расставляй проволочные загражденья,Иначе вместе с потрохамиУмрешь и будешь без движенья! Сквозь битвы, громы и трудыЯ вижу ток большой воды,Днепр виден мне, в бетон зашитый,Огнями залитый Кавказ,Железный конь привозит жито,Чугунный вол привозит квас.Рычаг плугов и копья боронВздымают почву сотен лет,И ты пред нею, старый ворон,Отныне призван на ответ!» Кулак ревет, на лавке сидя,Скребет ногтями черный бок,И лает пес, беду предвидя,Перед толпою многих ног.И слышен голос был солдата,И скрип дверей, и через часОдна фигура, бородата,Уже отъехала от нас.Изгнанник мира и скупецСидел и слушал бубенец,С избою мысленно прощался,Как пьяный на возу качался.И ночь, строительница дня,Уже решительно и смело,Как ведьма, с крыши полетела,Телегу в пропасть наклоня.

Стынет месяцево ворчаньеВ небесной Севилье.Я сегодня — профессор отчаянья —Укрепился на звездном шпиле.И на самой нежной волынкеВывожу ритурнель небесный,И дрожат мои ботинкиНа блестящей крыше звездной. В небесной СевильеРастворяется рамаИ выходит белая лилия,Звездная Дама,Говорит: профессор, милый,Я сегодня тоскую —Кавалер мой, месяц стылый,Променял меня на другую. В небесной СевильеНе тоска ли закинула сети.Звездной Даме, лилии милой,Не могу я ответить…Стынет месяцево ворчанье.Плачет Генрих внизу на гарце,Отчего я, профессор отчаянья,Не могу над собой смеяться?

Однажды ямочку я выкопал в земле,засунул ногу в дырку по коленои так двенадцать суток простоял.Весь отощал, не пивши и не евши,но корнем все-таки не сделалась ногаи я, увы, не сделался растеньем. Однако услышать многое еще способен ум.Бывало, ухом прислонюсь к березеи различаю тихий разговор.Береза сообщает мне свои переживанья,учит управлению веток,как шевелить корнями после бурии как расти из самого себя. Итак, как будто бы я многое постиг,имею право думать о почете.Куда там! Звери вкруг меняругаются, препятствуют занятьями не дают в уединеньи жить.Фигурки странные! Коров бы им душить,давить быков, рассудка не имея.А на того, кто иначе живет,клевещут, злобствуют, приделывают рожки.

Младенец кашку составляетИз манных зерен голубых.Зерно, как кубик, вылетаетИз легких пальчиков двойных.Зерно к зерну — горшок наполнен,И вот, качаясь, он висит,Как колокол на колокольне,Квадратной силой знаменит.Ребенок лезет вдоль по чащам,Ореховые рвет листы,И над деревьями всё чащеЕго колеблются персты.И девочки, носимы вместе,К нему но воздуху плывут.Одна из них, снимая крестик,Тихонько падает в траву. Горшок клубится под ногою,Огня субстанция жива,И девочка лежит нагою,В огонь откинув кружева.Ребенок тихо отвечает:»Младенец я, и не окреп!Ужель твой ум не примечает,Насколь твой замысел нелеп?Красот твоих мне стыден вид,Закрой же ножки белой тканью,Смотри, как мой костер горит,И не готовься к поруганью!»И, тихо взяв мешалку в руки,Он мудро кашу помешал,—Так он урок живой наукиДуше несчастной преподал.

Есть в Грузии необычайный город.Там буйволы, засунув шею в ворот,Стоят, как боги древности седой,Склонив рога над шумною водой.Там основанья каменные хижинИз первобытных сложены булыжинИ тополя, расставленные в ряд,Подняв над миром трепетное тело,По-карталински медленно шумятО подвигах великого картвела. И древний холм в уборе ветхих башенЦарит вверху, и город, полный сил,Его суровым бременем украшен,Все племена в себе объединил.Взойди на холм, прислушайся к дыханьюКамней и трав, и, сдерживая дрожь,Из сердца вырвавшийся гимн существованью,Счастливый, ты невольно запоешь. Как широка, как сладостна долина,Теченье рек как чисто и легко,Как цепи гор, слагаясь воедино,Преображенные, сияют далеко!Живой язык проснувшейся природыЗдесь учит нас основам языка,И своды слов стоят, как башен своды,И мысль течет, как горная река. Ты помнишь вечер? Солнце опускалось,Дымился неба купол голубой.Вся Карталиния в огнях переливалась,Мычали буйволы, качаясь над Курой.Замолкнул город, тих и неподвижен,И эта хижина, беднейшая из хижин,Казалась нам и меньше и темней.Но как влеклось мое сознанье к ней! Припоминая отрочества годы,Хотел понять я, как в такой глушиОбразовался действием природыПервоначальный строй его души.Как он смотрел в небес огромный купол,Как гладил буйвола, как свой твердил урок,Как в тайниках души своей баюкалТо, что еще и высказать не мог. Привет тебе, о Грузия моя,Рожденная в страданиях и буре!Привет вам, виноградники, поля,Гром трактора и пенье чианури!Привет тебе, мой брат имеретин,Привет тебе, могучий карталинец,Мегрел задумчивый и ловкий осетин,И с виноградной чашей кахетинец!Привет тебе, могучий мой Кавказ,Короны гор и пропасти ущелий,Привет тебе, кто слышал в первый разТоржественное пенье Руставели! Приходит ночь, и песня на устахУ всех, у всех от Мцхета до Сигнаха.Поет хевсур, весь в ромбах и крестах,Свой щит и меч повесив в Барисахо.Из дальних гор, из каменной избы —Выходят сваны длинной вереницей,И воздух прорезает звук трубы,И скалы отвечают ей сторицей.И мы садимся около костров,Вздымаем чашу дружеского пира,И «Мравалжамиер» гремит в стране отцов —Заздравный гимн проснувшегося мира. И снова утро всходит над землею.Прекрасен мир в начале октября!Скрипит арба, народ бежит толпою,И персики, как нежная заря,Мерцают из раскинутых корзинок.О, двух миров могучий поединок»О, крепость мертвая на каменной горе!О, спор веков и битва в Октябре!Пронзен весь мир с подножья до зенита,Исчез племен несовершенный быт,И план, начертанный на скалах из гранита,Перед народами открыт.

Вчера, о смерти размышляя,Ожесточилась вдруг душа моя.Печальный день! Природа вековаяИз тьмы лесов смотрела на меня. И нестерпимая тоска разъединеньяПронзила сердце мне, и в этот мигВсё, всё услышал я — и трав вечерних пенье,И речь воды, и камня мертвый крик. И я, живой, скитался над полями,Входил без страха в лес,И мысли мертвецов прозрачными столбамиВокруг меня вставали до небес. И голос Пушкина был над листвою слышен,И птицы Хлебникова пели у воды,И встретил камень я. Был камень неподвижен,И проступал в нем лик Сковороды.И все существованья, все народыНетленное хранили бытие,И сам я был не детище природы,Но мысль ее! Но зыбкий ум ее!

Оттепель после метели.Только утихла пурга,Разом сугробы оселиИ потемнели снега.В клочьях разорванной тучиБлещет осколок луны.Сосен тяжёлые сучьяМокрого снега полны.Падают, плавятся, льютсяЛьдинки, втыкаясь в сугроб.Лужи, как тонкие блюдца,Светятся около троп.Пусть молчаливой дремотойБелые дышат поля,Неизмеримой работойЗанята снова земля.Скоро проснутся деревья,Скоро, построившись в ряд,Птиц перелётных кочевьяВ трубы весны затрубят.

Загадки страшные природыповсюду в воздухе висят.Бывало, их, того гляди, поймаешь,весь напружинишься, глаза нальются кровью,шерсть дыбом встанет, напрягутся жилы,но миг пройдет — и снова как дурак.

Звезды, розы и квадраты,Стрелы северного сиянья,Тонки, круглы, полосаты,Осеняли наши зданья.Осеняли наши домы,Жезлы, кубки и колеса.В чердаках визжали кошки,Грохотали телескопы.Но машина круглым глазомВ небе бегала напрасно:Все квадраты улетали,Исчезали жезлы, кубки.Только маленькая птичкаМежду солнцем и луноюВ дырке облака сидела,Во всё горло песню пела:»Вы не вейтесь, звезды, розы,Улетайте, жезлы, кубки,—Между солнцем и луноюБродит утро за горами!»

«У меня железная старуха,-Говорил за ужином кузнец. —Только выпьешь — глядь, и оплеуха,Мне ж обидно это наконец». После бани дочиста промытый,Был он черен, страшен и космат,Колченогий, оспою изрытый,Из-под Курска раненый солдат. «Ведь у бабы только ферма птичья,У меня же — Господи ты мой!Что ни дай — справляю без различья.Возвращаюсь за полночь домой!» Тут у брата кончилась сивуха,И кузнец качнулся у столаИ, нахмурясь, крикнул: «Эй, старуха!Аль забыла курского орла?» И метнулась старая из сенец,Полушубок вынесла орлу,И большой обиженный младенецПотащился с нею по селу. Тут ему и небо не светило,Только звезды сыпало на снег,Точно впрямь счастливцу говорило:«Мне б такую, милый человек!»

Скачет, свищет и бормочетМноголикий птичий двор.То могучий грянет кочет,То индеек взвизгнет хор.В бесшабашном этом гаме,В писке маленьких цыплятГуси толстыми ногамиЗемлю важно шевелят.И шатаясь с боку на бок,Через двор наискосок,Перепонки красных лапокСтавят утки на песок.Будь бы я такая птица,- —Весь пылая, весь дрожа,Поспешил бы в небо взвиться,Ускользнув из-под ножа!А они, не веря в чудо,Вечной заняты едой,Ждут, безумные, покудаРаспростятся с головой.Вечный гам и вечный топот,Вечно глупый, важный вид.Им, как видно, жизни опытНи о чём не говорит.Их сердца послушно бьютсяПо желанию людей,И в душе не отдаютсяКрики вольных лебедей.

Когда собрание животныхПобеду славило земли,Крестьяне житниц плодородныхСвое имущество несли.Одни, огромны, бородаты,Приносят сохи и лопаты,Другие вынесли на светМотыги сотен тысяч лет.Как будто груда черепов,Растет гора орудий пыток,И тракторист считал, суров,Труда столетнего убыток. Странно, люди!Ум не счислит этих зол.Ударяя камнем в груди,Мчится древности козел.О крестьянин, раб мотыг,Раб лопат продолговатых,Был ты раб, но не привыкБыть забавою богатых.Ты разрушил дом неволи,Ныне строишь ты колхоз.Трактор, воя, возит в полеТвой невиданный овес.Длиннонога и суха,Сгинь, мотыга и соха!Начинайся, новый век!Здравствуй, конь и человек! Полно каркать издалече,Неразумный человече!Я, соха, царица жита,Кости трактору не дам.Мое туловище шитоКрепким дубом по бокам.У меня на белом брюхеПод веселый хохот блохСкачет, тыча в небо руки,Частной собственности бог.Частной собственности мальчикУ меня на брюхе скачет.Шар земной, как будто мячик,На его ладони зачат.То — держава, скипетр — меч!Гнитесь, люди, чтобы лечь!Ибо в днище ваших душОн играет славы туш! О богиня!Ты погибла с давних пор!За тобою шел ДобрыняИли даже Святогор.Мы же новый мир устроимС новым солнцем и травой.Чтобы каждый стал героем,Мы прощаемся с тобой.Хватайте соху за подмышки! Бежали стаями мальчишки,Оторваны от алгебры задачки,Рой баб, неся в ладонях пышки,От страха падал на карачки.Из печки дым, летя по трубам,Носился длинным черным клубом.Петух пел песнь навеселе,Свет дня был виден на селе.Забитый бревнышком навозным,Шатался церкви длинный кокон,Струился свет по ликам грозным,Из пыльных падающий окон.На рейках книзу головойВисел мышей летучих рой,Как будто стая мертвых ведемСпасалась в Риме этом третьем.И вдруг, урча, забил набат.Несома крепкими плечами,Соха плыла, как ветхий гад,Согнув оглобли калачами.Соха плыла и говорилаСвои последние слова,Полуоткрытая могилаЕе наставницей была.И новый мир, рожденный в муке,Перед задумчивой толпойТвердил вдали то Аз, то Буки,Качая детской головой.

Ночь гремела в бочки, в банки,В дупла сосен, в дудки бури,Ночь под маской истуканкиВыжгла ляписом лазури.Ночь гремела самодуркой,Всё к чертям летело, к черту.Волк, ударен штукатуркой,Несся, плача, пряча морду.Вепрь, муха, всё собраньеПтиц, повыдернуто с сосен,»Ах,— кричало,— наказанье!Этот ветер нам несносен!»В это время, грустно воя,Шел медведь, слезой накапав.Он лицо свое больноеНес на вытянутых лапах.»Ночь!— кричал.— Иди ты к шуту,Отвяжись ты, Вельзевулша!»Ночь кричала: «Буду! Буду!»Ну и ветер тоже дул же!Так, скажу, проклятый ветерДул, как будто рвался порох!Вот каков был русский север,Где деревья без подпорок. Слышу бури страшный шум,Слышу ветра дикий вой,Но привычный знает ум:Тут не черт, не домовой,Тут ре демон, не русалка,Не бирюк, не лешачиха,Но простых деревьев свалка.После бури будет тихо. Это вовсе не известно,Хотя мысль твоя понятна.Посмотри: под нами бездна,Облаков несутся пятна.Только ты, дитя рассудка,От рожденья нездоров,Полагаешь — это шутка,Столкновения ветров. Предки, полно вам, отстаньте!Вы, проклятые кроты,Землю трогать перестаньте,Открывая ваши рты.Непонятным наказаньемВы готовы мне грозить.Объяснитесь на прощанье,Что желаете просить? Предки мы, и предки вам,Тем, которым столько дел.Мы столетье пополамРассекаем и пределПредставляем вашим бредням,Предпочтенье даем средним —Тем, которые рожают,Тем, которые поют,Никому не угрожают,Ничего не создают. Предки, как же? Ваша глупостьНевозможна, хуже смерти!Ваша правда обернуласьВ косных неучей усердье!Ночью, лежа на кровати,Вижу голую жену,—Вот она сидит без платья,Поднимаясь в вышину.Вся пропахла молоком…Предки, разве правда в этом?Нет, клянуся молотком,Я желаю быть одетым! Ты дурак, жена не дура,Но природы лишь сосуд.Велика ее фигура,Два младенца грудь сосут.Одного под зад ладоньюДержит крепко, а другой,Наполняя воздух вонью,На груди лежит дугой. Хорошо, но как понять,Чем приятна эта мать? Объясняем: женщин брюхо,Очень сложное на взгляд,Состоит жилищем духаДевять месяцев подряд.Там младенец в позе БуддыПолучает форму тела,Голова его раздута,Чтобы мысль в ней кипела,Чтобы пуповины провод,Крепко вставленный в пупок,Словно вытянутый хобот,Не мешал развитью ног. Предки, всё это понятно,Но, однако, важно знать,Не пойдем ли мы обратно,Если будем лишь рожать? Дурень ты и старый мерин,Недоносок рыжей клячи!Твой рассудок непомерен,Верно, выдуман иначе.Ветры, бейте в крепкий молот,Сосны, бейте прямо в печень,Чтобы, надвое расколот,Был бродяга изувечен! Прочь! Молчать! Довольно! ИлиУничтожу всех на месте!Мертвецам — лежать в могиле,Марш в могилу и не лезьте!Пусть попы над вами стонут,Пусть над вами воют черти,Я же, предками нетронут,Буду жить до самой смерти! В это время дуб, встревожен,Раскололся. В это времяВолк пронесся, огорошен,Защищая лапой темя.Вепрь, муха, целый храмикМуравьев, большая выдра —Всё летело вверх ногами,О деревья шкуру выдрав.Лишь солдат, закрытый шлемом,Застегнув свою шинель,Возвышался, словно демонНевоспитанных земель.И полуночная птица,Обитательница трав,Принесла ему водицы,Ветку дерева сломав.

1 В краю чудес, в краю живых растений,Несовершенной мудростью дыша,Зачем ты просишь новых впечатленийИ новых бурь, пытливая душа?Не обольщайся призраком покоя:Бывает жизнь обманчива на вид.Настанет час, и утро роковоеТвои мечты, сверкая, ослепит. 2 Лодейников, закрыв лицо руками,Лежал в саду. Уж вечер наступал.Внизу, постукивая тонкими звонками,Шел скот домой тихо лопоталНевнятные свои воспоминанья.Травы холодное дыханьеСтруилось вдоль дороги. Жук летел.Лодейников открыл лицо и погляделВ траву. Трава пред ним предсталаСтеной сосудов. И любой сосудСветился жилками и плотью. ТрепеталаВся эта плоть и вверх росла, и гудШел по земле. Прищелкивая по суставамПришлепывая, странно шевелясь,Огромный лес травы вытягивался вправо,Туда, где солнце падало, светясь,И то был бой травы, растений молчаливый бой. Одни, вытягиваясь жирною трубойИ распустив листы, других собою мяли,И напряженные их сочлененья выделялиГустую слизь. Другие лезли в щельМежду чужих листов. А третьи, как в постель,Ложились на соседа и тянулиЕго назад, чтоб выбился из сил. И в этот миг жук в дудку задудил,Лодейников очнулся. Над селеньемВсходил туманный рог луны,И постепенно превращалось в пеньеШуршанье трав и тишины.Природа пела. Лес, подняв лицо,Пел вместе с лугом. Речка чистым теломЗвенела вся, как звонкое кольцо.В тумане беломТрясли кузнечики сухими лапками,Жуки стояли черными охапками,Их голоса казалися сучками.Блестя прозрачными очками,По лугу шел красавец Соколов,Играя на задумчивой гитаре.Цветы его касались сапоговИ наклонялись. Маленькие твариС размаху шлепались ему на грудьИ, бешено подпрыгивая, падали,Но Соколов ступал по падалиИ равномерно продолжал свой путь, Лодейников заплакал. СветлякиВокруг него зажгли свои лампадки,Но мысль его, увы, играла в пряткиСама с собой, рассудку вопреки. 3 В своей избушке, сидя за столом,Он размышлял, исполненный печали,Уже сгустились сумерки. КругомНочные птицы жалобно кричали.Из окон хаты шел дрожащий свет,И в полосе неверного сияньяСтояли яблони, как будто изваянья,Возникшие из мрака древних лет.Дрожащий свет из окон проливалсяИ падал так, что каждый лепестокСреди туманных листьев выделялсяПрозрачной чашечкой, открытой на восток.И всё чудесное и милое растеньеНапоминало каждому из насПрироды совершенное творенье,Для совершенных вытканное глаз. Лодейников склонился над листами,И в этот миг привиделся емуОгромный червь, железными зубамиСхвативший лист и прянувший во тьму.Так вот она, гармония природы,Так вот они, ночные голоса!Так вот о чем шумят во мраке воды,О чем, вздыхая, шепчутся леса!Лодейников прислушался. Над садомШел смутный шорох тысячи смертей.Природа, обернувшаяся адом,Свои дела вершила без затей.Жук ел траву, жука клевала птица,Хорек пил мозг из птичьей головы,И страхом перекошенные лицаНочных существ смотрели из травы.Приводы вековечная давильняСоединяла смерть и бытиеВ один клубок, но мысль была бессильнаСоединить два таинства ее. А свет луны летел из-за карниза,И, нарумянив серое лицо,Наследница хозяйская ЛарисаВ суконной шляпке вышла на крыльцо.Лодейников ей был неинтересен:Хотелось ей веселья, счастья, песен, яОн был угрюм и скучен. За рекойПлясал девиц многообразный рой.Там Соколов ходил с своей гитарой.К нему, к нему! Он песни распевал,Он издевался над любою паройИ, словно бог, красоток целовал. 4 Суровой осени печален поздний вид.Уныло спят безмолвные растенья.Над крышами пустынного селеньяЗаря небес болезненно горит.Закрылись двери маленьких избушек,Сад опустел, безжизненны поля,Вокруг деревьев мерзлая земляПокрыта ворохом блестящих завитушек,И небо хмурится, и мчится ветер к нам,Рубаху дерева сгибая пополам. О, слушай, слушай хлопанье рубах!Ведь в каждом дереве сидит могучий Бах,И в каждом камне Ганнибал таится…И вот Лодейникову по ночам не спится:В оркестрах бурь он слышит пред собойНапев лесов, тоскующий и страстный…На станции однажды в день ненастныйПростился, он с Ларисой молодой. Как изменилась бедная Лариса!Всё, чем прекрасна молодость была,Она по воле странного капризаСлучайному знакомцу отдала.Еще в душе холодной СоколоваНе высох след ее последних слез,—Осенний вихрь ворвался в мир былого,Разбил его, развеял и унес.Ах, Лара, Лара, глупенькая Лара,Кто мог тебе, краса моя, помочь?Сквозь жизнь твою прошла его гитараИ этот голос, медленный, как ночь.Дубы в ту ночь так сладко шелестели,Цвела сирень, черемуха цвела,И так тебе певцы ночные пели,Как будто впрямь невестой ты была.Как будто впрямь серебряной фатоюБыл этот сад сверкающий покрыт…И только выпь кричала за рекоюВплоть до зари и плакала навзрыд. Из глубины безмолвного вагона,Весь сгорбившись, как немощный старик,В последний раз печально и влюбленноЛодейников взглянул на милый лик.И поезд тронулся. Но голоса растенийНеслись вослед, качаясь и дрожа,И сквозь тяжелый мрак миротвореньяРвалась вперед бессмертная душаРастительного мира. Час за часомБежало время. И среди полейОгромный город, возникая разом,Зажегся вдруг миллионами огней.Разрозненного мира элементыТеперь слились в один согласный хор,Как будто, пробуя лесные инструменты,Вступал в природу новый дирижер.Органам скал давал он вид забоев,Оркестрам рек — железный бег турбинИ, хищника отвадив от разбоев,Торжествовал, как мудрый исполин.И в голоса нестройные природыУже вплетался первый стройный звук,Как будто вдруг почувствовали воды,Что не смертелен тяжкий их недуг.Как будто вдруг почувствовали травы,Что есть на свете солнце вечных дней,Что не они во всей вселенной правы,Но только он — великий чародей. Суровой осени печален поздний вид,Но посреди ночного небосводаОна горит, твоя звезда, природа,И вместе с ней душа моя горит.

Прошу садиться, выпить чаю,У нас варенья полон чан. Среди посуд я различаюПрекрасный чайник англичан. Твой глаз, Корнеев, навострился,Ты видишь Англии фарфор.Он в нашей келье появилсяЕще совсем с недавних пор.Мне подарил его мой друг,Открыв с посудою сундук. Невероятна речь твоя,Приятель сердца Агафонов!Ужель могу доверить я:Предмет, достойный Пантеонов,Роскошный Англии призрак,Который видом тешит зрак,Жжет душу, разум просветляет,Больных к художеству склоняет,Засохшим сердце веселит,А сам сияет и горит,—Ужель такой предмет высокий,Достойный лучшего венца,Отныне в хижине убогойТравою лечит мудреца? Да, это правда. Боже правый!Предмет, достойный лучших мест,Стоит, наполненный отравой,Где Агафонов кашу ест!Подумай только: среди ручек,Которы тонки, как зефир,Он мог бы жить в условьях лучшихИ почитаться как кумир.Властитель Англии туманной,Его поставивши в углу,Сидел бы весь благоуханный,Шепча посуде похвалу.Наследник пышною особойПри нем ходил бы, сняв сапог,И в виде милости особойЕдва за носик трогать мог.И вдруг такие небылицы!В простую хижину упав,Сей чайник носит нам водицы,Хотя не князь ты и не граф. Среди различных лицедеевЯ слышал множество похвал,Но от тебя, мой друг Корнеев,Таких речей не ожидал.Ты судишь, право, как лунатик,Ты весь от страсти изнемог,И жила вздулась, как канатик,Обезобразив твой висок.Ужели чайник есть причина?Возьми его! На что он мне! Благодарю тебя, мужчина.Теперь спокоен я вполне.Прощай. Я весь еще рыдаю.(уходит) Я духом в воздухе летаю,Я телом в келейке лежуИ чайник снова в келью приглашу. Возьми обратно этот чайник,Он ненавистен мне навек:Я был премудрости начальник,А стал пропащий человек. Хвала тебе, мой друг Корнеев,Ты чайник духом победил.Итак, бери его скорее:Я дарю тебе его изо всех сил.

В железном сумеречном зале,Глотая паровозный дым,Сидит Мадонна на вокзалеС ребенком маленьким своим. Вокруг нее кульки, баулы,Дорожной жизни суета.В блестящих бляхах вельзевулыТележку гонят в ворота. На башне радио играет,Гудок за окнами гудит,И лишь она одна не знает,Который час она сидит. Который час ребенка держит,Который час! Который час!Который час и дым и скрежетС полузакрытых гонит глаз. И сколько дней еще придется —О, сколько дней! О, сколько дней!Теперь, пока не улыбнетсяДитя у матери своей! Над черной линией порталаВисит вечерняя звезда.Несутся с Курского вокзалаПо всей вселенной поезда. Летят сквозь топи и туманы,Сквозь перелески и пески,И бьют им бездны в барабаны,И рвут их пламя на куски. И лишь на бедной той скамейке,Превозмогая боль и страх,Мадонна в шубке из цигейкиМолчит с ребенком на руках.

Вижу около постройкиДрево радости — орех.Дым, подобно белой тройке,Скачет в облако наверх.Вижу дачи деревяннойДеревенские столбы.Белый, серый, оловянныйДым выходит из трубы.Вижу — ты, по воле мужаС животом, подобным тазу,Ходишь, зла и неуклюжа,И подходишь к тарантасу,В тарантасе тройка алыхЧернокудрых лошадей.Рядом дядя на цимбалахТешит праздничных людей.Гей, ямщик! С тобою мама,Да в селе высокий доктор.Полетела тройка прямоПо дороге очень мокрой.Мама стонет, дядя гонит,Дядя давит лошадей,И младенец, плача, тонетПосреди больших кровей.Пуповину отгрызалаМама зубом золотым.Тройка бешеная стала,Коренник упал. Как дым,Словно дым, клубилась степь,Ночь сидела на холме.Дядя ел чугунный хлеб,Развалившись на траве.А в далекой даче детиПели, бегая в крокете,И ликуя, и шутя,Легким шариком вертя.И цыганка молодая,Встав над ними, как божок,Предлагала, завывая,Ассирийский пирожок.

Опять стоят туманные деревья,И дом Бомбеева вдали, как самоварчик.Жизнь леса продолжается, как прежде,Но всё сложней его работа.Деревья-императоры снимают свои короны,Вешают их на сучья,Начинается вращенье деревянных планетокВокруг обнаженного темени.Деревья-солдаты, громоздясь друг на друга,Образуют дупла, крепости и завалы,Щелкают руками о твердую древесину,Играют на трубах, подбрасывают кости.Тут и там деревянные девочкиВыглядывают из овражка,Хохот их напоминает сухое постукивание,Потрескивание веток, когда по ним прыгает белка,Тогда выступают деревья-виолончели,Тяжелые сундуки струн облекаются звуками,Еще минута, и лес опоясан трубами чистых мелодий,Каналами песен лесного оркестра.Бомбы ли рвутся, смеются ли бабочки —Песня всё шире да шире,И вот уж деревья-топоры начинают рассекать воздухИ складывать его в ровные параллелограммы.Трение воздуха будит различных животных,Звери вздымают на лестницы тонкие лапы,Вверх поднимаются к плоским верхушкам деревьевИ замирают вверху, чистые звезды увидев.Так над землей образуется новая плоскость:Снизу — животные, взявшие в лапы деревья,Сверху — одни вертикальные звезды.Но не смолкает земля. Уже деревянные девочкиПляшут, роняя грибы в муравейник.Прямо над ними взлетают деревья-фонтаны,Падая в воздух гигантскими чашками струек.Дале стоят деревья-битвы и деревья-гробницы,Листья их выпуклы и барельефам подобны.Можно здесь видеть возникшего снова Орфея,В дудку поющего. Чистою лиственной грудьюЗдесь окружают певца деревянные звери.Так возникает история в гуще зеленыхСтарых лесов, в кустарниках, ямах, оврагах,Так образуется летопись древних событий,Ныне закованных в листья и длинные сучья.Дале деревья теряют свои очертанья, и глазуКажутся то треугольником, то полукругом —Это уже выражение чистых понятий,Дерево Сфера царствует здесь над другими.Дерево Сфера — это значок беспредельного дерева,Это итог числовых операций.Ум, не ищи ты его посредине деревьев:Он посредине, и сбоку, и здесь, и повсюду.

В полумраке увяданьяРазвернулась, как дуга,Вкруг бревенчатого зданьяКопьеносная тайга. День в лесу горяч и долог,Пахнет струганым бревном.В одиночестве геологБуйно пляшет за окном. Он сегодня в лихорадкеОткрывателя наук.На него дивится с грядкиОшалевший бурундук. Смотрит зверь на чародея,Как, от мира вдалеке,Он, собою не владея,Пляшет с камешком в руке. Поздно вечером с разведкиВозвратится весь отряд,Накомарники и сеткиСнова в кучу полетят. Семь здоровых юных глотокБоевой испустят кличИ пойдут таскать из лодокНеощипанную дичь. Загорелые, как черти,С картузами набекрень,-Им теперь до самой смертиНе забыть счастливый день.