Стихи Юрия Воронова — самые популярные.

Так бывает порою с нами:
Вспомнишь что-то, увидишь сны —
И глядишь на всё не глазами,
А глазницами той войны.

Если память своё заладит,
Бесполезно перечить ей.
Ты опять прикован к блокаде,
Как к скале своей Прометей.

Вновь январь за окном белеет,
Рядом снова твои друзья.
Те же — мёртвые не стареют,
Не меняются. Им нельзя.

Обсуждают твои поступки:
— Мы бы здесь поступили так… —
Осуждают твои уступки:
— Тут нельзя отступать, никак!..

И тогда в своё оправданье
Говоришь им: — Тому виной
Слишком много лет расстоянья.
Я, наверное, стал иной.

Да, иной! — Только ты не понят.
И темнеют зрачки их глаз:
— Раз ты жив, по тебе сегодня
Люди могут судить о нас!

Могут мерить — не вслух, подспудно —
То далёкое далеко.
— Я согласен, но это трудно.
— Трудно? — Трудно! — А нам легко?..

И уйдут, молчаливо глядя
Сквозь тебя и других людей.
…Так живу. Прикован к блокаде,
Как к скале своей Прометей.

Им долго жить — зелёным великанам,
Когда пройдёт блокадная пора.
На их стволах — осколочные раны,
Но не найти рубцов от топора.

И тут не скажешь: сохранились чудом.
Здесь чудо или случай ни при чём…
…Деревья! Поклонитесь низко людям
И сохраните память о былом.

Они зимой сжигали всё, что было:
Шкафы и двери, стулья и столы.
Но их рука деревьев не рубила.
Сады не знали голоса пилы.

Они зимой, чтоб как-нибудь согреться —
Хоть на мгновенье, книги, письма жгли.
Но нет садов и парков по соседству,
Которых бы они не сберегли.

Не счесть погибших в зимнее сраженье.
Никто не знает будущих утрат.
Деревья остаются подтвержденьем,
Что, как Россия, вечен Ленинград!

Им над Невой шуметь и красоваться,
Шагая к людям будущих годов.
…Деревья! Поклонитесь ленинградцам,
Закопанным в гробах и без гробов.

По Невскому пленных ведут.
На сотню — четыре конвойных.
Они никуда не уйдут,
И наши солдаты спокойны.

В блокаде куда им уйти,
В какой закоулок податься?
На всём протяженье пути
Казнят их глаза ленинградцев.

Сбежишь — и тогда самосуд,
А здесь — под солдатской защитой…
Им хлеб, как и нам, выдают,
По Ладоге в город пробитый…

Девчонка руки протянула
И головой — на край стола…
Сначала думали — уснула,
А оказалось — умерла.

Её из школы на носилках
Домой ребята понесли.
В ресницах у подруг слезинки
То исчезали, то росли.

Никто не обронил ни слова.
Лишь хрипло, сквозь метельный сон,
Учитель выдавил, что снова
Занятья — после похорон.

«Весной пойду учительствовать к детям.
А поначалу думал, что каюк…»
Я слушаю, стараюсь не заметить,
Как рукава свисают, будто плети…
Сосед, скрипач, оставшийся без рук.

Что тяжелее тех минут,
Когда под вьюгой одичалой
Они на кладбище везут
Детей, зашитых в одеяла.

Когда ночами снится сон,
Что муж — навстречу, по перрону…
А на пороге — почтальон
И не с письмом, а с похоронной.

Когда не можешь есть и спать
И кажется, что жить не надо…
Но ты жива. И ты опять
Идёшь на помощь Ленинграду.

Идёшь, сжимая кулаки,
Сухие губы стиснув плотно.
Идёшь. И через грудь — платки:
Крест-накрест, лентой пулемётной.

Мы, чтоб согреться, книги жжём.
Но жжём их, будто сводим счёты:
Те, что не жалко, — целиком,
У этих — только переплёты.

Мы их опять переплетём,
Когда весну в апреле встретим.
А не придётся — вы потом
Нас вспомните по книгам этим…

Наш город в снег до пояса закопан.
И если с крыш на город посмотреть,
То улицы похожи на окопы,
В которых побывать успела смерть.

Вагоны у пустых вокзалов стынут,
И паровозы мёртвые молчат, —
Ведь семафоры рук своих не вскинут
На всех путях, ведущих в Ленинград.

Луна скользит по небу одиноко,
Как по щеке холодная слеза.
И тёмные дома стоят без стёкол,
Как люди, потерявшие глаза.

Но в то, что умер город наш, — не верьте!
Нас не согнут отчаянье и страх.
Мы знаем от людей, сражённых смертью,
Что означает: «Смертью смерть поправ».

Мы знаем: клятвы говорить непросто.
И если в Ленинград ворвётся враг,
Мы разорвём последнюю из простынь
Лишь на бинты, но не на белый флаг!

Я смерть свою ни зрением, ни слухом
До времени почувствовать не вправе.
Но если ты — костлявая старуха,
Ещё не ясно, кто из нас костлявей.

Я б не хотел увидеться с тобою.
А если всё ж тропа сведёт друг с другом,
Могу упасть я, не осилив боя.
Но ты не встретишь смертного испуга.

Вокзал Московский пуст,
Уныло, как в пещере.
Под валенками хруст:
Надуло снег сквозь щели.

Вверху под потолком,
В пробоине лиловой —
Луна, как снежный ком,
Обрушиться готовый.

Нам в городе сейчас
Нет до вокзала дела:
Он просто в этот раз
Укрыл нас от обстрела.

И я среди других
Стою в том главном зале,
Где ждали мы родных,
Знакомых провожали.

Где мир как улей был,
Где жались лавка к лавке,
Где так я не любил
Его вокзальной давки.

Сегодня — хоть кричать —
Ответит только эхо…
И некого встречать,
И некуда уехать.

И в мертвенной тиши
Поймёшь, бродя по залу:
Вокзалы хороши,
Пока они вокзалы…

Какая длинная зима,
Как время медленно крадётся!..
В ночи ни люди, ни дома
Не знают, кто из них проснётся.

И поутру, когда ветра
Метелью застилают небо,
Опять короче, чем вчера,
Людская очередь за хлебом.

В нас голод убивает страх.
Но он же убивает силы…
На Пискарёвских пустырях
Всё шире братские могилы.

И зря порою говорят:
«Не все снаряды убивают…»
Когда мишенью — Ленинград,
Я знаю — мимо не бывает.

Ведь даже падая в Неву,
Снаряды — в нас, чтоб нас ломало.
Вчера там каменному льву
Осколком лапу оторвало.

Но лев молчит, молчат дома,
А нам — по-прежнему бороться,
Чтоб жить и не сойти с ума…
Какая длинная зима,
Как время медленно крадётся.

На рынке у булочной тихо и грустно.
Как в древности, здесь натуральная мена:
Стакан отрубей — на полбанки капусты,
На плитку дуранды — четыре полена.

На хлеб даже две стограммовых картошки
У этой дружинницы выменять можно.
Старик предлагает ей чайные ложки,
Однако старанья его безнадёжны.

Сказала негромко: — Хлеб нужен для мамы. —
И ясно: другого обмена не будет…
На рынке у булочной граммы на граммы
Меняют друг с другом голодные люди.

Я тут проходил, ничего не меняя,
А голод пошёл выворачивать тело.
Оно вдруг заныло, как рана сквозная:
Картошка проклятая в память засела.

Иной сугроб страшней трясины,
Встал на пути — и прерван путь.
Что делать, я один не в силах
Через него перешагнуть.

Стою и жду под снежным воем,
Пока другой не подойдёт.
Вот подошёл. Теперь нас двое.
И я себе шепчу: — Вперёд!..

В блокадных днях мы так и не узнали:
Меж юностью и детством где черта?..
Нам в сорок третьем выдали медали
И только в сорок пятом — паспорта.

Врач опять ко мне держит путь:
Так бывает, когда ты плох…
Я сегодня боюсь уснуть,
Чтобы смерть не взяла врасплох.

Только сон не уходит прочь.
Загадал, как вчера, опять:
Если выживу эту ночь,
Значит, буду весну встречать…

Палата спит. А он с самим собою
Вполшёпота о чём-то говорит.
Он знает, что во сне кричит от боли,
И, чтобы не мешать другим, не спит.

Ни двинуться, ни встать — бинты как путы.
А в памяти — развалины опять.
Он умирал под ними двое суток…
Скорей бы утро, можно будет спать.

Нам сёстры, если рядом не бомбят,
По вечерам желают «доброй ночи».
Но «с добрым утром» здесь не говорят.
Оно таким бывает редко очень.

Когда январский медленный рассвет
Крадётся по проснувшейся палате,
Мы знаем, что опять кого-то нет,
И ищем опустевшие кровати.

Сегодня — мой сосед… В ночи к нему
Позвали не врача, а санитаров.
…Теперь ты понимаешь, почему
Меня вторым укрыли одеялом!

Тяжело, потому что нами
Занялись и мороз и вьюга.
Потому что земля как камень.
Потому что хороним друга.

Мы хороним тебя без гроба,
Без цветов, без речей, без плача.
И не скажем ни слова, чтобы
Оправдаться. Нельзя иначе.

Нам, тебя пережившим людям,
Ты обязан простить всё это.
Если ж вдруг мы тебя забудем,
Вот тогда нам прощенья нету.

Рушится ночью небо,
Голод и стынь с рассвета…
Если бы я здесь не был,
Я б не поверил в это.

Как же непросто будет
Вновь обрести нам силы,
Чтобы поведать людям,
Что с Ленинградом было.

Опять налёт, опять сирены взвыли.
Опять зенитки начали греметь.
И ангел с петропавловского шпиля
В который раз пытается взлететь.

Но неподвижна очередь людская
У проруби, дымящейся во льду.
Там люди воду медленно таскают
У вражеских пилотов на виду.

Не думайте, что лезут зря под пули.
Остались — просто силы берегут.
Наполненные вёдра и кастрюли
Привязаны к саням, но люди ждут.

Ведь прежде чем по ровному пойдём,
Нам нужно вверх по берегу подняться.
Он страшен, этот тягостный подъём,
Хотя, наверно, весь — шагов пятнадцать.

Споткнёшься, и без помощи не встать,
И от саней — вода дорожкой слёзной…
Чтоб воду по пути не расплескать,
Мы молча ждём, пока она замёрзнет…