Стихи Фёдора Васько

Хочу извиниться, что мой рассказ не совсем соответствует случившемуся. В жизни голые впечатления, а здесь присутствуют мысли, с линии сюжета сбивают. Трудно и там, и здесь, особый талант нужен, а где взять. Вещь редкая, потому одно беспокойство, а пользы - почти никогда.

«Борюся» - так меня единственная жена называла, а я дурак стеснялся. Сейчас бы не застеснялся, лишь бы любила. А тогда конечно сглупил, думал «всё ещё будет». Как скажет милая «Борюся», так меня и передёрнет, - по настоящему-то я Тихон. Надо было пренебречь, со временем привык бы, тем более что это нечасто происходило.

Знакомые хихикали, мне и это не по нраву. Стал над собой работать, чтобы спокойнее к жизни относиться. А тут новые новости. Пришло анонимное письмо от рыжего одноклассника, где он сообщал факты, что милая моя с нашим физруком Борисом Ивановичем встречается и время проводит. Мне бы не обращать внимания на идиотов, тем более рыжих, а я после каждого «Борюсика» цепенел, во мне жизнь прекращалась. Как представлю, что теперь в соревновании надо участвовать, так делать ничего не могу, ни на что не способен становлюсь. Какая женщина стерпит. Дошёл до того, что стихи стал почитывать, а над некоторыми мог и всплакнуть:

Камин затоплю, буду пить...

1.Allegro

У него был насморк - он лечился. Плотно закрыл форточки, на кухне включил газ, в ванне - горячую воду. Этого показалось недостаточно. Заклеил скотчем балконную дверь, с батарейных секций напрочь свинтил ограничительные барашки. На себя надел толстый свитер, шаровары от лыжного костюма, на шею намотал колючий шарф.

Его ноги, укутанные в шерстяные, купленные на базаре, носки, оставляли на полу мокрые следы, а насморк не проходил. Ментоловые капли и, нанесённая по всем правилам, йодовая сетка (размер ячейки 1 см, толщина линии 3 мм), ничего не изменили. Выпитый аспирин достиг желудка, отдал организму полезные ацетилсалициловые свойства, но всё бОжидающий справедливости

ыло напрасно.

Я, Петин Семён Михайлович, уроженец местного города, заявляю в милицию и прочие строгие органы, на моего соседа по этажу Григорьева Степана, по факту хулиганского нападения на мою личность, с причинением вреда сотрясённой голове и повреждённому глазу, которыми даже теперь, по прошествии трёх дней, думаю с трудом и вижу неотчётливо. К заявлению прилагаю справку медкомиссии, где обозначено одобрение психиатра и неутешительный диагноз окулиста. Для подробностей полной картины нижеследующий пояснительный рассказ.

В понедельник второго числа, возле двух часов ночи, вышел в коридор по жизненной необходимости. Объясняю подробность. Общежитие, в котором имею честь проживать, построено в непостижимо пошлые времена, и хоть отличается прочностью стен, что, безусловно, хорошо на случай землетрясения, остальных удобств в себе не содержит, вернее имеет их ограниченно в специальных местах. Я бы, на месте градоначальников, отдавал такие серьёзные постройки казённым учреждениям, где человек присутствует лишь по долгу службы, а не целыми днями. Но кто меня слушает?

Выйдя в темноту и ориентируясь наощупь (лампочки побили дети, играя твёрдыми арабскими мячами), благополучно нашёл нужную дверь и пытался войти. Дверь не поддалась, хотя помещение находится в общем пользовании, и может быть недоступно только на время дневной уборки, которая, между прочим, происходит совсем не каждый день. Но кто это замечает?

Не имея выбора, стал ждать, чувствуя неодетым телом холод сквозняков, пока дверь не открылась сама. Выходит мужчина и бредёт куда-то, держась за стену. Вхожу, наконец, внутрь, весь измученный ожиданием. Несветло, да и непривычно как-то, ничего подходящего не заметно. Предчувствуя недоброе, хочу обратно, в коридор, а как выйти не понимаю, потерял направление и ориентиры. Рванул наугад и не угадал, на живого человека наступил.

1. Первое знакомство.

Родословная Рэма. Метаморфозы товарища Гы.

 

Вначале их действительно было двое. Одного звали Питером, второй отзывался на Пэна. Вместе получалось Питер Пэн или Пэн Питер, как кому нравится. У каждого была своя история, но потом появилась ещё одна - общая. История, в которой невозможно что-либо вычеркнуть или изменить, потому что к ней причастен не один человек и не одна судьба.

Дядя Дима жил в своём доме на краю деревни, умел стрелять, часто ходил по лесу, отыскивая звериные следы и оставляя свои. На стене, на видном месте, висело охотничье ружье, рядом с картиной «Утро в сосновом лесу». Мечтал охотиться на медведя, но всё как-то не получалось.

Однажды видел сон, в котором с ружьями ходили медведи, а он от них убегал. Долго не мог прийти в себя, всё утро лежал, накрывшись с головой. Но потом открыл окно и достал гантели. Во время упражнения одна гантель случайно выпала на улицу, и оттуда закричали.

На завтрак выпил литр чаю и съел восемь пирожков. «А все-таки я неслабый!» - думал он, поглаживая крепкий живот свой. От горячего стало жарко, вышел на воздух. Там была зима и снег. «Не пора ли мне на охоту, ведь я охотник, а следы зимой заметнее».

Лыжи нашёл сразу, а вот палка оказалась одна и какая-то детская. «Ничего,- сказал он себе,- в другой руке ружьё постоянно держать буду, никто мимо не пробежит». Отправился в лес, а там действительно мимо никто не бежит. Скучно стало, полдня прошло, а приключения, или хотя бы случая не происходит, ничего в памяти не остаётся, лишь снег да зелёные ёлки.

У тебя плохое настроение, у меня вообще никакого. Мы идём по дороге, а вокруг осень. Грустно оттого, что лета ещё не случилось, а осень - вот она. Мокрый снег с дождём или мокрый дождь со снегом. С зонтом ты ещё выше. Зонт чужой - это забавно. С тяжёлой сумкой я ещё ниже. Сумка моя - это смешно.

Дорога кончилась, едва успев начаться. Вот твой серый дом и «пухнатая» собачка. Она встречает тебя, в мою сторону не смотрит. Ну и правильно, я бы на её месте делал то же самое. Ты говоришь что-то ласковое, она соглашается, виляет хвостом. Оглядывается на меня, бежит знакомиться.

Мы садимся с ней прямо на дороге, достаю колбасу. Она ест и по-собачьи улыбается мне, неизвестному человеку. Я улыбаюсь ей, незнакомой собаке. Колбасы много, она предлагает и мне. Я не смею отказаться. Бежит обратно, к тебе. Я бы, наверное, сделал то же самое. На вас приятно смотреть. На вас, потому что вас двое. Когда ты мне говоришь мне: «Вы», пугаюсь и начинаю оглядываться.

Одна мысль тормозит праздник, я переживаю за твоё пальто. Зверик от чувств хочет поцеловать. Честно говоря, и я бы не отказался. О чём это я? Вот прыгает она и своими лапками, только что вынутыми из лужи, хочет обнять. Я бы тоже не отказался, но по лужам сегодня не ходил, а это, наверное, непременное условие.

Для чего на домах пожарные лестницы? Правильно - для пожаров. Началось такое бедствие, произошло по недосмотру или недоразумению несчастье, все горят и, как положено, переживают, чтобы поменьше жертв человеческих. И каждый занят своим горем. Но тут находится один, у которого вместо сердца мотор пламенный и желание подвига как недержание, с детства. Поднимается, смелый как Эльфелева башня, на самую на крышу и видит оттуда сам Париж и окружающие его «Елисеевские поля». А там Джо Дассены гуляют, красивые машины ездят, прохожие улыбаются, негры пломбиры трескают и вместе с арабами на банджах джазы играют. А женщины такие стройные, что и говорить не хочется.

Видит он всё это, радуется. Но тут, прямо по траве, поперёк всего и всему навстречу мчится тройка. А какой же русский не любит. Все любят. Вот и кричат, маленькие, одинаково беспокойные. «Любо!» - кричат. А он им с крыши отвечает: «Мне сверху видно всё, - так и знайте», - и ручкой, как Гагарин после приземления.

Внизу волнение, шум в сто децибелов, граждане от недовольства и нервности вслух высказываются. А ему кажется - аплодисменты, восхищение соотечественников. Фуражку поправляет, шнурки на узел завязывает, чтобы не вышло чего, и «Поехали!» говорит, негромко, как бы сам себе. Словом, начинается у человека космическое путешествие. А потом, вместо «Вдоль по Питерской» кусок сажи в самое горло. Сразу на Землю вернулся, в голове мысль появилась: «Для чего он тут происходит среди дыма и опасностей?»

Сделал рукою козырёк, как у Добрыни Никитича из трёх богатырей художника Васнецова, посмотрел соколиным глазом, встряхнул перьями и кричит:

Жил да был в уездном городе «R» старый человек. На самом деле пожилым он не числился, и «старым» его называли условно. Называли и всё. Конечно, существовали некоторые предпосылки. Например, он имел бороду, но носил её втайне от всех, по ночам. А ночью, как известно, все кошки чёрны, и бороды среди этих кошек заметны не очень.

Чем занимался в молодости не известно. Наверное, ничем. Всё произошло между прочим, как у многих. Хотя однажды в разговоре обмолвился, что складывал стишки и небольшие повести пописывал. Выходило, что «Мцыри» он написал, а ещё «Муму» и «Золотой ключик». Ну, выходило и выходило. Он и сам понимал, что такое нескромность, поэтому на улицах про это не кричал, и даже отрицал своё участие. Но в эти моменты становился неубедительным.

Позже увлёкся строительством. Не тем, которое на пустом месте, а наоборот,- когда из одного делается другое, наподобие перестройки, только в настоящем смысле, без политики. Зачем стараться с самого начала, если можно с середины, а то и вовсе без заметного усилия.

Сначала от желающих не было отбоя, т.к. в явном виде происходила замечательная экономия сил-денег. Но через время посетителей поубавилось. Оказывается, тронутые части сооружений впоследствии частенько отваливались, показывая слабое «Сопротивление материалов». Так в один из солнечных дней уходящей осени случился падёж соседской крыши с человеческой жертвой.

Серафим Тряпкин разочаровался во всем, а начитавшись умных книжек понял, что существование на Земле лишь звено в длинной цепи эволюционных превращений. Значит, и сама жизнь не есть уникальная и единственная возможность общения с вечностью, а является лишь страницей бесконечной книги познания мира. И захотел Серафим перелистнуть надоевшую страницу, преждевременно двинуть в непознанное.

Чтобы не заморачиваться и не откладывать в долгий ящик, решил всё делать по-простому, а именно, незамедлительно выпасть в окно на твёрдую землю. Для уверенности рассчитал прыгать вниз головой. Здесь и возникла трудность.

Что если закружится, к примеру, эта самая голова, что возможно без привычки, потеряется ось главного вектора, и ударишься не важной макушкой, а чем-нибудь несущественным.

И придумал тогда Серафим тренировать прямолинейность траектории, чтобы без вариантов, строго вниз. Неделю падал со шкафа на кровать, всю её издырявил, голова превратилась в деревянный бюст, а при ударе издавала подлый звук. Когда получилось автоматически, на живом рефлексе, без участия, сомневающегося во всём, мозга, одел любимый галстук и сиганул с подоконника.

Петрович алкоголиком не был, но пил много. На работе - на хорошем счету, у станка не падал, на собраниях присутствовал. Зелёный змей караулил дома, и долго не отпускал. А утром бежал на автобус бодрый и весёлый. Здоров был от природы. В местной поликлинике его незаполненную медкарту всё время теряли. Несложная работа большого ума не требовала, хватало не пропитой ещё малости, и жизнь протекала нескучно, хотя и не героически.

Вместе с Петровичем, в одной бригаде, числился Трофимыч – нестарый мужчина с очками на лысом черепе. Он был умён, знал много и обо всём. Слушать его было интересней, чем смотреть телевизор. И вот он как-то сказал, что если человек не растёт в духовном плане, то в следующем воплощении уже не будет разумным, а станет чем-то неодушевлённым, например, камнем, и это навсегда. Петровичу слова запомнились, и, хотя он не знал, что такое расти духовно, но чувствовал, что опасность эта его касается. «Что же камень, так камень»,- вздохнул и стал жить дальше. Но вечером не пил и лёг рано.

Проснулся перед утром, и не мог понять, где он. На кухне было - выпил. Покурил в форточку. Не отпускало. Вспомнил Трофимыча с его воплощениями. Потрогал живот, нашёл твёрдую свою печень, и понял, что превращение в камень началось.

В одном городе жил человек, которого все любили. Жена и сын, сослуживцы и начальник, жена начальника и ещё одна посторонняя женщина. Незнакомые при встрече улыбались, знакомые говорили о своих чувствах.

Его любили милиционеры и зубные врачи, космонавты и дворники. От него сходил с ума известный дирижёр, а одна скрипачка всё время роняла ноты и её из первых скрипок перевели во вторые. О нём постоянно думал прокурор, хоть ему и не советовали. Его обожали следователи, и по праздникам стреляли в его честь из табельного оружия.

К нему не были равнодушны даже иностранцы. Идут бывало следом, руками размахивают, кричат по-своему, доллары предлагают.

Знаменитый диктор центрального телевидения стал заговариваться, а однажды, во время ответственной записи не смог сказать ни слова, а только пил воду, едва удерживая стакан дрожащими руками.

Викентий устал от материальной жизни и решил уйти куда-нибудь, хотя бы на время. Он знал, что этого никто не заметит. Ему не писали, не звонили, к нему не приходили. И сам он не звонил, не писал, не приходил. Незамеченный отправлялся на службу в семь утра, и таким же незамеченным возвращался к шести вечера. Или к половине седьмого, если в холодильнике кончались продукты. Иногда казалось, что в комнате заводского общежития давно никто не живёт, а сам он, задремавший перед телевизором, без всякого интереса наблюдает, набивший оскомину, сериал, и нет сил дотянуться до пульта, чтобы очнуться в другой жизни.

В не зашторенное окно заглядывали любопытные ветви высокого дерева. В ветреную погоду они раскачивались, задевая старую раму, и тогда унылая песня не прибавляла плохо оборудованному жилищу домашнего уюта. Викентий знал о природе лишь понаслышке, не различал её замечательных подробностей, поэтому названия дерева не помнил. Без этого забот хватало, если привычку жить можно назвать заботой. Но сейчас беспокоило другое.

Тоска, непонятная, непомерная для несильного тела, с самого утра ходила по пятам, а ближе к вечеру, когда всё обязательное казалось выполненным, раскрывала чёрные крылья свои, и всё вокруг теряло краски, отворачивалось от глупого млекопитающего, не понимающего удачу живой жизни. Смятый, раздавленный, он лежал на старом диване, запрокинув голову, чтобы видеть трещину в потолке, и горячие слёзы скапливались вокруг глаз, образовывая тёплые лужицы, через которые чужой мир становился не таким ужасным.

В эти минуты был похож на брошенную скульптором заготовку несостоявшегося шедевра, оставленную лишь на время, но впоследствии благополучно забытую. Редкий вздох напоминал тишине окружающего пространства о том, что кому-то невесело. Такая «ипохондрия», именно так называл он несокрушимую печаль свою, в прежние времена случалась нечасто, а потом благополучно и надолго забывалась. Теперь же длилась непрерывно, и казалась невыносимее оттого, что где-то рядом несомненно происходило нескучное, и нужно лишь сильно захотеть, тряхнуть головой, закричать страшным голосом, чтобы мир испугался, отступил, давая возможность... Дальше ниточка обрывалась.

Это были братья-близнецы, хотя внешне друг на друга не походили, жили в разных городах, ни разу не виделись. А один из них вообще оказался негром, и своего русского имени не помнил. За глаза их называли Гога и Магога. Гога был на восемь минут старше, поэтому всегда задирался и обижал. Магога - на те же восемь младше, если его задевали, плакал и сдачи не давал.

Когда они выросли, Гогу забирали в армию два раза, а Магогу наоборот - ни одного. И в пионеры принимали не однажды, но каждый раз неудачно. Он никак не мог запомнить какую руку прикладывать к голове, при отдании салюта, а на пухленькую пионервожатую смотрел так, что она краснела и забывала героические даты истории комсомола. Вообще Магога был неумный, зато Гога знал наизусть шесть стихотворений, и так любил читать, что книги от него прятали или закрывали на ключ. Но мальчик спрятанное находил, а замки открывал шариковой ручкой. В этих делах так преуспел, что скоро его заметили плохие ребята, и через время Гога оказался в тюрьме, где и прожил, с короткими перерывами, почти до пенсии.

За это время Магога окончил институт, прошёл комсомольскую стройку, был номенклатурным работником, сказал что-то лишнее на юбилейном собрании и был выгнан отовсюду. Квартира осталась жене, дачу конфисковали. Не посадили, и за это спасибо.

И вот они - близнецы-братья, такие неодинаковые по внешности и непохожие по судьбе, пьют горькую, чешут головы, и удивляются, что хоть и разными путями, но пришли сюда, к забору продовольственного магазина, и горе у них одно, неудавшаяся жизнь, а значит, есть в мире такая канитель, с которой не поспоришь. И если удалось вырваться в какое-нибудь счастье, неизвестно куда оно вывезет, чем душа успокоится, когда наступит вечер жизни.

Пил однажды утром Чижиков чай, глядя в утреннюю газету. И в одном месте так засмеялся, что не удержался и упал в чашку. Упал и стал тонуть, потому что плавать он и в сырой воде не умел, не то, что в кипячёной. Выбился из сил и кричит жене:

- Спаси, гибну зря!

Жена посмотрела и говорит, спокойным таким голосом:

- И не подумаю. Захотелось плавать,- плавай. Я-то здесь причём.

Однажды поздним вечером возвращался домой. Ночное небо казалось неземным, яркие звёзды заметно мерцали, выдавая происходящее неизвестно где. Хотелось сказки или чуда. Пристально вгляделся в манящий океан космоса, и стал тонуть в холодных волнах бесконечного пространства.

И вот, самый сильный, самый незаметный волшебник планеты оседлал млечный путь, оглянулся последний раз на Землю, и ...

- Дядька, дай огня.

Ещё не мужчина, но уже не мальчик, выше меня ростом с банкой пива и не зажжённой сигаретой. Почему-то показалось, что в мужчину он не вырастет никогда. А немыслимый чародей сброшен на землю и превращён злой силой в обыкновенного среднестатистического человека.

Иван Иванович запустил дачу. Это казалось удивительным, потому что все вокруг стремились к выращиванию. Но Иван Иванович говорил, что на фоне всеобщей «коллективизации» цены на сельхозпродукт будут мизерные и всё можно будет купить, не подрывая бюджета. Но прогноз не подтвердился. Жена отпускала в его адрес рискованные шуточки, и мстя, не разрешала включать телевизор, если там, по её мнению, происходило интересное для единственного и горячо любимого.

Однажды душным летним вечером он делал вид, что читает газету, а сам через дырочки в передовице подглядывал фильм про гангстеров. Увлёкшись, он не заметил, как «подкралася» жена и стала подглядывать вместе с ним.

Когда на волнующем эпизоде телевизор пискнул и погас от нажатой с пульта кнопки, Иван Иванович вскочил. От такой прыти кровь ударила в голову, и он зашатался. Умывающаяся на окне кошка замерла с высунутым языком.

- Не надо орудовать мною! - вскрикнул он и на этом не успокоился.

Как-то утром один князь (или офицер) выехал на дворцовую площадь и, не слезая с белой лошади, как крикнет: «Шашки наголо!». Огляделся кругом, все заняты своими делами и простую команду выполнять не желают. Приподнял офицер козырёк фуражки, вгляделся князь вдаль синими как море глазами, а там такое же предательство.

Стеганул коня громкой плёткой, за гриву рукой в перчатке ухватился, будто крайнего виноватого нашёл. Взвился зверь на дыбы, большой стал, грозный, как скульптурный памятник царю Петру.

Испугались ближайшие люди, даже те, которые подальше, смутились, а тут ещё офицер, который князь, снова как закричит: «Наголо шашки, сукины дети!». Так и сказал «сукины дети», что тут поделаешь, некультурный оказался офицер, хоть и князь.

Народ оцепенел, решил повиноваться, а что дальше делать не сообразит. Пожилой пенсионер понял по-своему и с криком «Ура!» оголил свою лысую, давно неумную голову. Шапку при этом, как и положено, в левую согнутую взял.

Пробиркин любил вишню и каждый погожий день августа, проходя рядом с базаром, покупал стакан, а то и два. Будучи непьюще-некурящим, он кроме этого раз в неделю вообще ничего не ел, принимая внутрь лишь кипячёную воду. Поэтому денег у него было, свободно мог себя побаловать, что нередко и делал. Базарные бабушки знали его по имени, огорчались, когда он подолгу не приходил, а он за это никогда не торговался.

Хорошим субботним утром Пробиркин пришёл по вишни, но базар был пуст, как осенний пляж после дождя. Один лишь почти глухой старик с мешком семечек привычно дремал на своём месте. Очень хотелось вишни. Пробиркин прошёл сквозь незанятые прилавки, свернул на какую-то улицу. Он не мог прийти в себя и шёл куда попало, без примерного маршрута.

Вишнёвые деревья росли рядом с забором, но Пробиркин не мог, повинуясь желанию, протянуть руку и сорвать хотя бы ягодку, хотя бы пол ягодки. Во-первых, стыдно взрослому Пробиркину воровать такую мелочь. Во-вторых, одной ягодки всё равно мало. В-третьих, прочие прохожие не были так щепетильны, ближайшие ветви были давно оборваны, а руку нужно было протягивать очень и очень. Я даже не знаю, что это должна быть за рука.

До боли хотелось вишни. А тут ещё, как нарочно, прямо возле дороги, совершенно без забора беспризорное вишнёвое дерево. Пробиркин не мог влезть самостоятельно, одет был не как следует, но совершенно скоро нашёл мальчишку, который охотно, за небольшое вознаграждение, согласился помочь.

Мост сломался как-то вдруг. Проехала огромная машина, и в его конструкции что-то надорвалось. Внешне остался прежним, но все одномоментно поняли, что необходим длительный ремонт. С противных сторон повесили кирпичи со стрелками, чтобы выполнить план по нарушителям ПДД, и очень скоро машины перестали ездить совсем.

Прилежащую дорогу разрыли, чтобы заметнее увидеть подробности земли. Появилось количество строителей в светящихся курточках. В первое время жители казались недовольны из-за разрухи, но вскоре часть населения, причастная больше других, из-за близости квартир и собственных домов, стала радоваться.

Было недурственно, открывши вечером окно форточки или балкон дверей, вдохнуть прозрачный воздух с малыми примесями и услышать оглушительную тишину недоступного для грузовиков пространства. Все, кто мог внепланово ушли в отпуск, другие стали недомогать по справкам знакомых врачей, чтобы на большее время остаться в чистой экологии.

Озабоченный здоровьем мужчина, не найдя другого способа, удачно сломал плохо развитую ногу и сидел в окне, дурак дураком, разгоняя мух казённым костылём. Иногда он злился на отсутствие балкона и кидал в играющих под окном детей кусочки гипса от выздоравливающего перелома. Так он, кроме прочего, мечтал продлить беспечное больничное содержание.

Он видел всё, и заплаканную жену, и бледного врача, и медсестру, с телефонной трубкой в дрожащих руках. Лежал на диване, в растерзанной торопливыми руками одежде, с запрокинутой головой, некрасиво раскрытым ртом. Глаза смотрели в потолок неподвижно и страшно. Вся эта картина не вызывала у Груздева никаких чувств, только где-то в глубине росло холодное предчувствие неизведанного, причиняя не проходящее неудобство.

Избавленный от тяжести большого тела, свободно перемещался в пространстве, бесшумно и быстро. Все предметы и людей рассматривал в любом масштабе - от общего широкоугольного до мельчайших подробностей увеличительного стекла. Вот лицо врача, смешная родинка на носу, треснутая дужка очков. Медсестра забавно оттопырила мизинчик, держа трубку, камешек на колечке отколот. Печальные глаза жены, с застывшими в них слезами.

- Что со мной, - подумал Груздев безо всякого любопытства, как бы по привычке.

- Вы умерли мой друг,- ответил доктор, не раскрывая рта и не поворачивая головы.

Однажды Семёнов шёл по комнате, и вдруг упал, как будто рядом что-нибудь взорвалось или лопнуло. «Ой!» - сказал Семёнов, чувствуя, как подвинулись координаты и выключилось равновесие. Чтобы собраться с мыслями ненадолго закрыл глаза...

А когда открыл, то увидел, что мебель и остальные предметы исчезли, пол стал белым, посреди комнаты вырос тонкий искусственный куст с лампочкой вместо плода. Потрогал стебель, похожий на ёлочную гирлянду, выкрутил лампочку, проверил наличие фазы. От прикосновения лампочка вспыхнула, выпала из рук и стремительно улетела.

Проследил взглядом и увидел свою комнату в старом, нетронутом виде. Оглянулся и понял, что находится на потолке, и весь остальной мир видит вверх тормашками. Захотел спуститься, чтобы встать на ноги, но тотчас закружилась голова, а в животе занемело.

С тех пор так и жил на потолке. Приколотил кровать за ножки, стол кое-как пристроил, телевизор, который отказался показывать в перевёрнутом виде, оставил внизу, только положил его вверх экраном.

Холодным осенним вечером двое бездомных отдыхали после суетного дня в теплоцентре второго подъезда дома номер четыре. Одного звали Васей, другого Петей.

Вася в детстве ел много сладкого и вырос умный. Пете, у которого детства не было вовсе, вырасти умным не получилось. Родителей не знал, не помнил своей национальности, не читал книг.

У Васи, после сладкого детства, сейчас, в суровой зрелости, зубов почти не осталось - израсходовал на пульпиты и кариесы. Обходился пломбами и пластмассовой челюстью, которую оставлял в самых непредвиденных местах (сам же прятал, чтобы не потерять и забывал куда).

У Пети зубы сохранились здоровые, зато не было левого глаза. Не было давно, лет с десяти. Стреляли из самопалов (такое устройство из медной трубки и спичек), закрыл левый, прищурил правый, «стрелил». Попал, но левый глаз больше не открылся. Что-то технически сработало не штатно.

Если сегодня не повезло, не печальтесь. Завтра не повезёт опять. Хочется жить долго, и ради этого можно пойти на многое, только бы не вставать рано и не делать физических упражнений.

От твоего взгляда становиться не по себе, хочется бежать. Ты ждёшь от меня «чего-то», и я знаю «чего». Я помню, всё время помню. Просыпаюсь ночью и перед глазами номер твоего телефона.

Аккуратно стриженный затылок и широкая кожаная спина. Это ты сзади. Большой чёрный круг, небольшой рыжий, маленький белый. Это ты сверху. Как выглядишь анфас знаешь без меня.

Обещанного три года ждут, а ты и трёх месяцев не выдержал, а мне твоё ожидание необходимо. Ведь как хорошо, если кто-то ждёт. Но когда дождёшься, может и не обрадуешься, предчувствие всегда важнее, чем реальное исполнение. Что-то очень человеческое. Можно ли за это осуждать и смотреть таким взглядом. Да и зачем тебе Аверченко, когда у тебя есть Зощенко. С другой стороны, зачем ты Зощенке, когда у тебя нет Аверченки. А если эта книга тебя отравит?

«А не выпить ли мне чачи», - подумал «батонэ» Гогия, рассматривая в зеркале гладко выбритые щёки. Кроме лица в отражении был виден кусок неба и часть дороги. «Какая это смелая - русский народ», - подумал «батонэ» свою вторую, как он говорил «мысыль». На это подвигнул вид бегущего человека. Бег был неправильный, часто переходил во что-то другое, и любой физкультурник мог сказать, что так бегать нельзя. Но человек бежал, поднимая с сухой земли высокую пыль.

Из образовавшегося облака была заметна лишь голова, которая была уверена, что по утрам бегать полезно. Звали хозяина головы Васей. Вчера вечером был вдребезги пьян, а сегодня с утра бежал, навёрстывая угробленное здоровье.

- Зыдыраствуй Вася, - Гоги высунув в окно красивую голову.

- Приветствую Виссарион, - ответил Вася, переходя на шаг.

Ухову повезло, в его плацкартном билете было проставлено нечётное место. «Внизу буду,- говорил он,- как барин». Дорога предстояла неблизкая, - ехать почти трое суток. Прикупил провизии, собрал чемодан, ждал отъезда с нетерпением.

Пришёл на вокзал задолго до прибытия. Ходил по перрону с гордостью конкретного преимущества, поглядывая на других пассажиров свысока, и с жалостью. «У большинства места некачественные, верхние и даже боковые. А у меня самое неплохое»,- думал он, проверяя в кармане сохранность билета.

О поезде ещё не объявили, не было информации и на электронном табло, но Ухов знал, на какой путь прибудет и где остановиться необходимый вагон. Ему, в отличие от остальных, не нужно было бегать по путям, вслушиваясь в загадочные слова объявляющей женщины. Он выяснил всё ещё вчера: не поленился присутствовать днём раньше и прочертил мелом вспомогательную линию возле номера с нужными цифрами.

Никогда ещё Ухову не было так уверенно и хорошо. Он сел на твёрдую спину чемодана, раскрыл газету, но не читал, а просто разглядывал радостно прыгающие буквы.