Стихи Павла Васильева

Я, Мухан Башметов, выпиваю чашку кумысаИ утверждаю, что тебя совсем не было.Целый день шустрая в траве резвилась коса —И высокой травы как будто не было. Я, Мухан Башметов, выпиваю чашку кумысаИ утверждаю, что ты совсем безобразна,А если и были красивыми твои рыжие волоса,То они острижены тобой совсем безобразно. И если я косые глаза твои целовал,То это было лишь только в шутку,Но, когда я целовал их, то не знал,Что все это было только в шутку. Я оставил в городе тебя, в душной пыли,На шестом этаже с кинорежиссером,Я очень счастлив, если вы смоглиСтать счастливыми с кинорежиссером. Я больше не буду под утро к тебе прибегатьИ тревожить твоего горбатого соседа,Я уже начинаю позабывать, как тебя зватьИ как твоего горбатого соседа. Я, Мухан Башметов, выпиваю чашку кумыса, — Единственный человек, которому жалко,Что пропадает твоя удивительная красаИ никому ее в пыльном городе не жалко!

Я полон нежности к мужичьему сну.Пахнет в доме овчинами, жена спит,Грубые руки ее раскинулись — два крыла,Легкая влага у нее на лице. Падает низкий, тяжелый потолок,Мертвые мухи в паутине висят,И только зыбки дерюжный маятникГрозно покачивается в тишине. Он считает: сколько время прошло,Сколько дней без солнца и ночей,С тех пор, как стало тяжко житьИ спать, тяжело дыша. Я полон любви к мужичьему сну.Ведь надо же понимать — спит человек.Ведь надо же пожалеть детей его?И грубые руки его жены? Ему наплевать, что за окном рассветШирокий, захолодевший встает теперь,Что коровы мычат на зарю теплоИ нежно начинают лошади ржать. Послушайте, люди, — он крепко спит,Этот угрюмый и грубый человек,Он сеял всю жизнь пшеницу и рожьИ не слышал, как гремят соловьи. Посмотрите, люди, как во снеОн брови сводит теперь!Это он думает, что, может быть,Двор его посетил конокрад. Это он боится, что дождь побьетКамнями его посев,Что конь падет и сгложет пожарСкудный его приют! Крепко он держится за свое добро.Он спит. Ему наплевать,Что травы кланяются заре,Ему надо траву — косить! Я люблю тебя, угрюмый человек,Если б мог я твой сон беречь!Я люблю твои песни, и твой день,И грустящую твою гармонь. Песня моя тебе одному принадлежит,Ты брат мне и единственный друг,И если тебя по харе бьют,Сердце визжит у меня в груди. Я песни своей ни за что другим не отдам,Ни женщине, ни лживым льстецам,Не для этого ты растил меняИ черным хлебом кормил. И что б ни сулила эта жизнь,За пятак скупившая иных,Я ни за что не предам и не обмануНедоверчивых глаз твоих. Так послушай, что говорит сын,Кровь от крови глухой твоей,Ты напрасно, напрасно бережешьЭтот страшный, проклятый кров. Сколько дней без солнца, ночейОн высасывал кровь твою?Как смеялись сверчки его,Когда мы умирали в нем? Ты напрасно, напрасно бережешьОт пожаров его и от воров —Не такое наследство твое дитёПотребует, когда взрастет! Дикий, дикий! Темень моя!Неужели ты не разглядишь,Как поет над страной большой рассветИ качаются яблоневые сады? Неужели ты так далеко живешь,Что к тебе паровозом не дойти,И не дотянутся к тебе провода,И свет у тебя в избе не зажечь? Рассвет по ромашкам шел к мужичьему домуПоглядеть в окошко, как мужику спится.Как мужику спится? Плохо мужику спится.Все какая-то птица к нему садитсяИ начинает разговаривать по-худому.

Так мы идем с тобой и балагурим.Любимая! Легка твоя рука!С покатых крыш церквей, казарм и тюремСлетают голуби и облака.Они теперь шумят над каждым домом,И воздух весь черемухой пропах.Вновь старый Омск нам кажется знакомым,Как старый друг, оставленный в степях.Сквозь свет и свежесть улиц этих длинныхБылого стертых не ищи следов, —Нас встретит благовестью листьев тополиныхОкраинная троица садов.Закат плывет в повечеревших водах,И самой лучшей из моих находокНе ты ль была? Тебя ли я нашел,Как звонкую подкову на дороге,Поруку счастья? Грохотали дроги,Устали звезды говорить о боге,И девушки играли в волейбол.

Сначала пробежал осинник,Потом дубы прошли, потом,Закутавшись в овчинах синих,С размаху в бубны грянул гром. Плясал огонь в глазах саженных,А тучи стали на привал,И дождь на травах обожженныхКопытами затанцевал. Стал странен под раскрытым небомДеревьев пригнутый разбег,И все равно как будто не был,И если был — под этим небомС землей сравнялся человек.

Скоро будет сын из сыновей,Будешь нянчить в ситцевом подоле.Не хотела вызнать, кто правей, —Вызнай и изведай поневоле.Скоро будет сын из сыновей! Ой, под сердцем сын из сыновей!Вызолотит волос солнце сыну.Не моих он, не моих кровей,Как рожу я от себя отрину? Я пришла, проклятая, к тебеОт полатей тяжких, от заслонок.Сын родится в каменной избеДа в соски вопьется мне, волчонок.. Над рожденьем радостным вразладСквозь века и горести глухие —Паровые молоты стучатИ кукует темная Россия.

Сибирь!Все ненасытнее и злейКедровой шкурой дебрей обрастая,Ты бережешьВ трущобной мгле своейЗадымленную проседь соболейИ горный снегБесценных горностаев.Под облаками пенятся костры…И вперерез тяжелому прибою,Взрывая воду,Плещут осетры,Толпясь над самойОбскою губою.Сибирь, когда ты на путях иныхВстаешь, звеня,В невиданном расцвете,Мы на просторахВздыбленных твоихБерем ружье и опускаем сети.И город твой, наряженный в бетон,Поднявшись сквозь урманы и болота.Сзывает вновьК себе со всех сторонОт промыслов работников охоты.Следя пути по перелетам птиц.По голубым проталинам тумановНесут тунгусы от лесных границМех барсуков и рыжий мех лисиц.Прокушенный оскаленным капканом.Крутая Обь и вспененный ИртышСкрестили крепкоВзбухнувшие жилы,И, раздвигая лодками камыш,Спешат на съездОт промысловых крышНахмуренные старожилы…И на призыв знакомый горячейСтрана охотыМужественно всталаОт казахстанских выжженных степейДо берегов кудлатого Байкала.Сибирь, Сибирь!Ты затаилась злей,Кедровой шкурой дебрей обрастая,Но для республикиНайдем во мгле твоейЗадымленную проседь соболейИ горный снегБесценных горностаев!..

По снегу сквозь темень пробежалиИ от встречи нашей за версту,Где огни неясные сияли,За руку простились на мосту. Шла за мной, не плача и не споря,Под небом стояла как в избе.Теплую, тяжелую от горя,Золотую притянул к себе. Одарить бы на прощанье — нечем.И в последний раз блеснули и,Развязавшись, поползли на плечиКрашеные волосы твои. Звезды Семиречья шли над нами,Ты стояла долго, может быть,Девушка со строгими бровями,Навсегда готовая простить. И смотрела долго, и следилаПапиросы наглый огонек.Не видал. Как только проводила,Может быть, и повалилась с ног. А в вагоне тряско, дорогая,И шумят. И рядятся за жизнь.И на полках, сонные, ругаясь,Бабы, будто шубы, разлеглись. Синий дым и рыжие овчины,Крашенные горечью холсты,И летят за окнами равнины,Полустанки жизни и кусты. Выдаст, выдаст этот дом шатучий!Скоро ли рассвет? Заснул народ,Только рядом долго и тягучеКто-то тихим голосом поет. Он поет, чуть прикрывая веки,О метелях, сбившихся с пути,О друзьях, оставленных навеки,Тех, которых больше не найти. И еще он тихо запевает,Холод расставанья не тая,О тебе, печальная, живая,Полная разлук и встреч земля!

Ничего, родная, не грусти,Не напрасно мы с бедою дружим.Я затем оттачиваю стих,Чтоб всегда располагать оружьем.

Не знаю, близко ль, далеко ль, не знаю,В какой стране и при луне какой,Веселая, забытая, родная,Звучала ты, как песня за рекой.Мед вечеров — он горестней отравы,Глаза твои — в них пролетает дым,Что бабы в церкви — кланяются травыПеред тобой поклоном поясным.Не мной ли на слова твои простыеОтыскан будет отзвук дорогой?Так в сказках наших в воды колдовскиеНыряет гусь за золотой серьгой.Мой голос чист, он по тебе томитсяИ для тебя окидывает высь.Взмахни руками, обернись синицейИ щучьим повелением явись!

Не добраться к тебе! На чужом берегуЯ останусь один, чтобы песня окрепла,Все равно в этом гиблом, пропащем снегуЯ тебя дорисую хоть дымом, хоть пеплом. Я над теплой губой обозначу пушок,Горсти снега оставлю в прическе — и все жеТы похожею будешь на дальний дымок,На старинные песни, на счастье похожа! Но вернуть я тебя ни за что не хочу,Потому что подвластен дремучему краю,Мне другие забавы и сны по плечу,Я на Север дорогу себе выбираю! Деревянная щука, карась жестянойИ резное окно в ожерелье стерляжьем,Царство рыбы и птицы! Ты будешь со мной!Мы любви не споем и признаний не скажем. Звонким пухом и синим огнем селезней,Чешуей, чешуей обрастай по колено,Чтоб глазок петушиный казался краснейИ над рыбьими перьями ширилась пена. Позабыть до того, чтобы голос грудной,Твой любимейший голос — не доносило,Чтоб огнями и тьмою, и рыжей волнойПозади, за кормой убегала Россия.

Когда-нибудь сощуришь глаз,Наполненный теплынью ясной,Меня увидишь без прикрас,Не испугавшись в этот разМоей угрозы неопасной.Оправишь волосы, и вотТебе покажутся смешнымиИ хитрости мои, и имя,И улыбающийся рот.Припомнит пусть твоя ладонь,Как по лицу меня ласкала.Да, я придумывал огонь,Когда его кругом так мало.Мы, рукотворцы тьмы, огня,Тоски угадываем зрелость.Свидетельствую — ты меняОпутала, как мне хотелось.Опутала, как вьюн в цветуОпутывает тело дуба.Вот почему, должно быть, чтуИ голос твой, и простоту,И чуть задумчивые губы.И тот огонь случайный чту,Когда его кругом так мало,И не хочу, чтоб, вьюн в цвету,Ты на груди моей завяла.Все утечет, пройдет, и вотТебе покажутся смешнымиИ хитрости мои, и имя,И улыбающийся рот,Но ты припомнишь меж другимиМеня, как птичий перелет.

Какой ты стала позабытой, строгойИ позабывшей обо мне навек.Не смейся же! И рук моих не трогай!Не шли мне взглядов длинных из-под век.Не шли вестей! Неужто ты иная?Я знаю всю, я проклял всю тебя.Далекая, проклятая, родная,Люби меня хотя бы не любя!

Как тень купальщицы — длина твоя.Как пастуший аркан — длина твоя.Как взгляд влюбленного — длина твоя.В этом вполне уверен я.Пламени от костра длиннее ты.Молнии летней длиннее ты.Дыма от пальбы длиннее ты.Плечи твои широки, круты. Но корочесвиданья в тюрьме,Но корочеудара во тьме —Будто перепелв лапах орла,Наша дружбас тобойумерла. Пусть же крик мой перепелиный,Когда ты танцуешь, мой друг,Цепляется за твою пелерину, —Охрипший в одиночестве длинном,Хрящами преданных рук.

Глазами рыбьими поверьяЕще глядит страна моя,Красны и свежи рыбьи перья,Не гаснет рыбья чешуя. И в гнущихся к воде ракитахЛикует голос травяной —То трубами полков разбитых,То балалаечной струной. Я верю — не безноги ели,Дорога с облаком сошлась,И живы чудища доселе —И птица-гусь и рыба-язь.

Вся ситцевая, летняя приснись,Твое позабываемое имяОтыщется одно между другими.Таится в нем немеркнущая жизнь:Тень ветра в поле, запахи листвы,Предутренняя свежесть побережий,Предзорный отсвет, медленный и свежий,И долгий посвист птичьей тетивы,И темный хмель волос твоих еще.Глаза в дыму. И, если сон приснится,Я поцелую тяжкие ресницы,Как голубь пьет — легко и горячо.И, может быть, покажется мне снова,Что ты опять ко мне попалась в плен.И, как тогда, все будет бестолково —Веселый зной загара золотого,Пушок у губ и юбка до колен.

В степях немятый снег дымится,Но мне в метелях не пропасть, —Одену руку в рукавицуГорячую, как волчья пасть, Плечистую надену шубуИ вспомяну любовь свою,И чарку поцелуем в губыС размаху насмерть загублю. А там за крепкими сенямиЛюдей попутных сговор глух.В последний раз печное пламяОсыплет петушиный пух. Я дверь раскрою, и потянетУгаром банным, дымной тьмой…О чем глаз на глаз нынче станетКума беседовать со мной? Луну покажет из-под спуда,Иль полыньей растопит лед,Или синиц замерзших грудуИз рукава мне натрясет?

Осыпаются листья, Евгения Стэнман, пора мнеВспомнить весны и зимы, и осени вспомнить пора.Не осталось от замка Тамары камня на камне,Не хватило у осени листьев и золотого пера. Старых книг не хватило на полках, чтоб перечесть их,Будто б вовсе не существовал Майн Рид;Та же белая пыль, та же пыльная зелень в предместьях,И еще далеко до рассвета, еще не погас и горитНа столе у тебя огонек. Фитили этих ламп обгорели,И калитки распахнуты, и не повстречаешь тебя.Неужели вчерашнее утро шумело вчера, неужелиШел вчера юго-западный ветер, в ладони трубя? Эти горькие губы так памятны мне, и похоже,Что еще не раскрыты глаза, не разомкнуты руки твои;И едва прикоснешься к прохладному золоту кожи, —В самом сердце пустынного сада гремят соловьи. Осыпаются листья, Евгения Стэнман. Над нимиТо же старое небо и тот же полет облаков.Так прости, что я вспомнил твое позабытое имяИ проснулся от стука веселых твоих каблучков.Как мелькали они, когда ты мне навстречу бежала,Хохоча беспричинно, и как грохотали потомСредь тифозной весны и обросших снегами привалов,Под расстрелянным знаменем, под перекрестным огнем. Сабли косо взлетали и шли к нам охотно в подруги.Красногвардейские звезды не меркли в походах, а тыВсе бежала ко мне через смерть и тяжелые вьюги,Отстраняя штыки часовых и минуя посты… Я рубил по погонам, я знал, что к тебе прорубаюсь,К старым вишням, к окну и к ладоням горячим твоим, Я коня не зануздывал больше, я верил, бросаясьВпереди эскадрона на пулеметы, что возвращусь невредим. И в теплушке, шинелью укутавшись, слушал я снова,Как сквозь сон, сквозь снега, сквозь ресницы гремят соловьи.Мне казалось, что ты еще рядом, и понято все с полуслова,Что еще не раскрыты глаза, не разомкнуты руки твои. Я готов согласиться, что не было чаек над пеной,Ни веселой волны, что лодчонку волной унесло.Что зрачок твой казался мне чуточку меньше вселенной,Неба не было в нем — впереди от бессонниц светло. Я готов согласиться с тобою, что высохла влагаНа заброшенных веслах в амбарчике нашем, и вотВесь июнь под лодчонкой ночует какой-то бродяга,Режет снасть рыболовной артели и песни поет. Осыпаются листья, Евгения Стэнман. Пора мнеВспомнить весны и зимы, и осени вспомнить пора.Не осталось от замка Тамары камня на камне,Не хватило у осени листьев и золотого пера. Мы когда-то мечтали с тобой завоевывать страны,Ставить в лунной пустыне кордоны и разрушать города;Через желтые зори, через пески КазахстанаВ свежем ветре экспресса по рельсам ты мчалась сюда.И как ни был бы город старинный придирчив и косен, —Мы законы Республики здесь утвердим и поставим на том,Чтоб с фабричными песнями этими сладилась осень,Мы ее и в огонь, и в железо, и в камень возьмем. Но в строительном гуле без памяти, без переменыБуду слушать дыханье твое, и, как вечность назад,Опрокинется небо над нами, и рядом мгновенноЯ услышу твой смех, и твои каблучки простучат.

У тебя на каждый вечерХватит сказок и вранья,Ты упрятала увечьеВ рваной шубе воронья.Твой обоз, груженный стужей,Растерял колокола,Под одежею дерюжьейТы согреться не могла.Все ж в подъездах у гостиницВновь, как триста лет назад,Кажешь розовый мизинецИ ледяный синий взгляд.Сохранился твой народец,Но теперь уж ты вовекУ скуластых богородицНе поднимешь птичьих век.Ночи глухи, песни глухи —Сколь у бога немоты!По церквам твоим старухиЧертят в воздухе кресты.Полно, полно,Ты не та ли,Что рвала куниц с плечаТак, что гаснула свеча,Бочки по полу катались,До упаду хохоча?Как пила из бочек пиво?На пиру в ладоши била?И грозилась — не затронь?И куда девалась сила —Юродивый твой огонь?Расскажи сегодня ладом,Почему конец твой лют?Почему, дыша на ладан,В погребах с мышами рядомМастера твои живут?Погляди, какая малостьОт богатств твоих осталась:Красный отсвет от пожара,Да на птичьих лапах мост,Да павлиний в окнах яроКрупной розой тканый хвост.Но боюсь, что в этих кручах,В этих горестях со злаТы вдобавок нам смоглаМертвые с возов скрипучихГрудой вывалить тела.Нет, не скроешь, — их немало!Ведь подумать — средь снеговСколько все-таки пропалоИ лаптей и сапогов!И пойдут, шатаясь, мимоОт зари и дотемна…Сразу станет нелюдимаОт таких людей страна.Оттого твой бог овечий,Бог пропажи и вранья,Прячет смертные увечьяВ рваной шубе воронья.

В луговинах по всей странеРыжим ветром шумят костры,И, от голода осатанев,Начинают петь комары.На хребтах пронося траву,Осетры проходят на юг,И за ними следом плывутКосяки тяжелых белуг.Ярко-красный теряет пухНа твоем полотенце петух.За твоим порогом — река,Льнут к окну твоему облака,И поскрипывает, чуть слышна,Половицами тишина.Ой, темно иртышское дно, —Отвори, отвори окно!Слушай, как водяная мышьНа поемах грызет камыш.И спокойна вода, и вотМолчаливая тень скользнет:Это синие стрелы щукБороздят лопухи излук,Это всходит вода яснейЗвонкой радугой окуней.…Ночь тиха, и печаль остра,Дай мне руки твои, сестра.Твой родной постаревший домПахнет медом и молоком.Наступил нашей встречи срок,Дай мне руки, я не остыл,Синь махорки моей — дымокПусть взойдет, как тогда всходил.Под резным глухим потолкомПусть рассеется тонкий дым,О далеком и дорогомМы с тобою поговорим.Горячей шумит разговор, —Вот в зеленых мхах и лугахЮность мчится во весь опорНа крутых степных лошадях.По траве, по корявым пнямЮность мчится навстречу нам,Расплеснулись во все концыС расписной дуги бубенцы!Проплывает туман давно,Отвори, отвори окно!Слушай, как тальник, отсырев,Набирает соки заре.Закипевшей листвой пыля,Шатаются пьяные тополя,Всходит рыжею головойРаньше солнца подсолнух твой.Осыпая горячий пух,С полотенца кричит петух…Утро, утро, сестра, встречай,Дай мне руки твои. Прощай!

Мне нравится деревьев стать,Июльских листьев злая пена.Весь мир в них тонет по колено.В них нашу молодость и статьМы узнавали постепенно. Мы узнавали постепенно,И чувствовали мы опять,Что тяжко зеленью дышать,Что сердце, падкое к изменам,Не хочет больше изменять. Ах, сердце человечье, ты лиМоей доверилось руке?Тебя как клоуна учили,Как попугая на шестке. Тебя учили так и этак,Забывши радости твои,Чтоб в костяных трущобах клетокТы лживо пело о любви. Сгибалась человечья выя,И стороною шла гроза.Друг другу лгали площадныеЧистосердечные глаза. Но я смотрел на все без страха, —Я знал, что в дебрях темнотыО кости черствые с размахуПрипадками дробилось ты. Я знал, что синий мир не страшен,Я сладостно мечтал о дне,Когда не по твоей винеС тобой глаза и души нашиОстанутся наедине. Тогда в согласье с целым светомТы будешь лучше и нежней.Вот почему я в мире этомБез памяти люблю людей! Вот почему в рассветах алыхЯ чтил учителей твоихИ смело в губы целовал их,Не замечая злобы их! Я утром встал, я слышал пеньеВеселых девушек вдали,Я видел — в золотой пылиУ юношей глаза цвелиИ снова закрывались тенью. Не скрыть мне то, что в черном дымеБежали юноши. Сквозь дым!И песни пели. И другимСулили смерть. И в черном дымеРубили саблями слепымиГлаза фиалковые им. Мело пороховой порошей,Большая жатва собрана.Я счастлив, сердце, — допьяна,Что мы живем в стране хорошей,Где зреет труд, а не война. Война! Она готова своройРвануться на страны жилье.Вот слово верное мое:Будь проклят тот певец, которыйПоднялся прославлять ее! Мир тяжким ожиданьем связан.Но если пушек табуныПридут топтать поля страны —Пусть будут те истреблены,Кто поджигает волчьим глазомПороховую тьму войны. Я призываю вас — пора нам,Пора, я повторяю, намСчитать успехи не по ранам —По веснам, небу и цветам. Родятся дети постепенноВ прибое. В них иная стать,И нам нельзя позабывать,Что сердце, падкое к изменам,Не может больше изменять. Я вглядываюсь в мир без страха,Недаром в нем растут цветы.Готовое пойти на плаху,О кости черствые с размахуБьет сердце — пленник темноты.

Полдня июльского тяжеловесней,Ветра легче — припоминай, —Шли за стадами аулов песниМертвой дорогой на Кустанай. Зноем взятый и сжатый стужей,В камне, песках и воде рябой,Семипалатинск, город верблюжий,Коршуны плавают над тобой. Здесь, на грани твоей пустыни,Нежна полынь, синева чиста.Упала в иртышскую зыбь и стынетВерблюжья тень твоего моста. И той же шерстью, верблюжьей, грубой,Вьется трава у конских копыт.— Скажи мне, приятель розовогубый,На счастье ли мной солончак разбит? Висит казахстанское небо прочно,И только Алтай покрыт сединой.— На счастье ль, все карты спутав нарочно,Судьба наугад козыряет мной? Нам путь преграждают ржавые грудыКамней. И хотя бы один листок!И снова, снова идут верблюдыНа север, на запад и на восток. Горьки озера! Навстречу зноюТяжелой кошмой развернута мгла,Но соль ледовитою белизноюНам сердце высушила и сожгла. — Скажи, не могло ль все это присниться?Кто кочевал по этим местам?Приятель, скажи мне, какие птицыС добычей в клюве взлетают там? Круги коршунья смыкаются туже,Камень гремит под взмахом подков.Семипалатинск, город верблюжий,Ты поднимаешься из песков. Горячие песни за табунамиИдут по барханам на Ай-Булак,И здорово жизнь козыряет нами,Ребятами крепкими, как свежак. И здорово жизнь ударяет метко, —Семипалатинск, — лучше ответь!Мы первую железнодорожную веткуДарим тебе, как зеленую ветвь. Здесь долго ждали улыбок наших, —Прямая дорога всегда права.Мы пьем кумыс из широких чашекИ помним: так пахла в степях трава. Кочевники с нами пьют под навесом,И в меру закат спокоен и ал,Меж тем как под первым червонным экспрессомМост первою радостью затрепетал. Меж тем как с длинным, верблюжьим ревомГород оглядывается назад…Но мы тебя сделаем трижды новым,Старый город Семи Палат!

Желтыми крыльями машет крыльцо,Желтым крыломСобирает народ,Гроздью серебряных бубенцовСвадьбаНад головоюТрясет. Легок бубенец,Мала тягота, —Любой бубенец —Божья ягода.На дуге растет,На березовой,А крыта дугаКраской розовой.В Куяндах дугаОблюбована,Розой крупноюРазмалевана. Свадебный хмельТяжелей венцов,День-от свадебныйВдосталь пьян.Горстью серебряных бубенцовСвадьба швыряетсяВ синь туман.Девьей косойПерекручен бич,Сбруя в звездах,В татарских, литых.Встал на телегеКорнила Ильич.— Батюшки-светы! Чем не жених! Синий пиджак, что небо, на нем,Будто одет на дерево, —Андель с приказчиком вдвоемПлечи ему обмеривал.Кудерь табашный —На самую бровь,Да на лампасах —Собачья кровь. Кони! Нестоялые,Буланые, чалые…Для забавы жаркиПегаши да карьки,Проплясали целый день —Хорошая масть игрень:У черта подкована,Цыганом ворована,Бочкой не калечена,Бабьим пальцем мечена,Собакам не вынюхатьТропота да иноходь!А у невестонькиЛичико бе-е-ло,Глазыньки те-емные…— Видно, ждет…— Ты бы, Анастасьюшка, песню спела?— Голос у невестоньки — чистый мед…— Ты бы, Анастасьюшка, лучше спела?— Сколько лет невесте?— Шашнадцатый год. Шестнадцатый год. Девка босая,Трепаная коса,Самая белая в Атбасаре,Самая спелая, хоть боса.Самая смородина Настя Босая:Родинка у губ,До пяты коса.Самый чубатый в АтбасареГармонист ушел на баса. Он там ходил,Размалина,Долга-а,На нижних водах,На басах,И потомВывел саратовскую,Чтобы ВолгаВзаплески здоровалась с Иртышом. И за те басы,За тоску-грустёбуПоднесли чубатомуВодки бас {*},{* Бас (вернее — бос) — кружкадля водки. (Примеч. автора.)}Чтобы размалина,Взаплески, чтобыПальцы по ладам,Размалина,В пляс:Сапоги за юбкою,Голубь за голубкою,Зоб раздув,Голубь за голубкою,Сапоги за юбкою,За ситцевой вьюгою,Голубь за подругою,Книзу клюв.Сапоги за юбкоюНапролом,Голубь за голубкою,Чертя крылом.Каблуки — тонки,На полет легки,Поднялась на носки —Всё у-ви-дела! А гостей понаехало полный дом:Устюжанины,Меньшиковы,Ярковы.Машет свадьбаУзорчатым подолом,И в ушах у нееНе серьги — подковы. Устюжанины, мешанные с каргызом,Конокрады, хлёстанные пургой,Большеротые, с бровью сизой,Волчьи зубы, ноги дугой. Меньшиковы, рыжие, скопидомы,Кудерем одним подожгут што хошь,Хвастуны,Учес,Коровья солома,Спит за голенищем спрятанный нож. А Ярковы — чистый казацкий род:Лихари, зачинщики,Пьяные сани,Восьмерные кольца, первый народ,И живут,Станицами атаманя. Девка устюжанинскаяТрясет косой,Шепчет ярковским девкам:- Ишь,Выворожила, стерва,Выпал Босой —Первый король на цельный Иртыш. Да ярковским что!У них у самихНе засиживалась ни одна:Дышит легко в волосах у нихПоздняя, северная весна… Пологи яблоневые у них.Стол шатая,Встает жених.Бровь у него летит к виску,Смотрит на НастюГлазом суженным.Он, словно волка, гонял тоску,Думал —О девке суженой. Он дождался гульбы! И вотОн дождался гостей звать!За локоток невесту беретИ ведет невесту —Плясать. И ведет невесту своюКружить ее — птицу слабую,Травить ее, лисаньку, под улю-люИ выведать сырой бабою.Зажать ее всю Легонько в ладонь,Как голубя! Сердце услышать,Пускать и ловить ее под гармонь,И сжать, чтобы стала тише,Чтоб сделалась смирной.Рядом садить,Садовую, счастье невдалеке,В глаза заглядывать,Ласку пить,Руку ей нянчить в своей руке. — Ох, Анастасея…Ох, мояОхотка! Роса. Медовая.Эх, Анастасья, эх, да я…Анастась!..Судьба!Темнобровая! Я ли, алая, тебя бить?Я ли, любая, не любить?Пошепчи,Поразнежься,Хоть на столько…— Жениху!С невестою!Горько! И Арсений Деров, старый бобер,Гость заезжий,Купец с Урала,ВолодетельСоленых здешних озер,Чаркой машет, смеется:— Мало!.. Он смеется мало, а нынче, в хохот,Он упал на столОт хохота охать.Он невесте, невестеДом подарил,Жениху подарил — вола,Он попов поил, звонарей поил,Чтобы гуще шел туман от кадил,Чтобы грянули колокола. Ему казаки — друзья,Ему казаки — опора,Ему с казакомНе дружить нельзя:Казаки —ЗашшитникиОт каргызья,От степногоХамаИ вора! А к окну прилипли, плюща носы.ГрудойУ дома свален народ —Слушать, как ушел на басыГармонистЗнаменитый тот.Видеть, как Арсений ДеровПоказывает доброту,Рассудить,Что жених,Как черт остробров,РассудитьПро невесту ту.За полночь, за ночь…Над станицей месяц —Узкая цыганская серьга.Лошади усталиБубенцом звенеть…За полночь, за ночь…За рекой, в тальниках дальних,Крякая,Первая утка поднялась,Щуки пудовыеПо теплой водеНачертили круги.Сыпались по курятникамПух и помет,И пошатывалисьПетухи на нашестах,Не кричали, — зарю пили…Свадебное пероНочь подметала,Спали гости, которые не разошлись. А жених увел невесту туда,Где пылали розаны на ситце,Да подушки-лебедиВ крылья не били,Да руки заломанные,Да такая жаркаяЖарынь-жара…

Ты, уходила, русская! Неверно!Ты навсегда уходишь? Навсегда!Ты проходила медленно и мерноК семье, наверно, к милому, наверно,К своей заре, неведомо куда… У пенных волн, на дальней переправе,Все разрешив, дороги разошлись, —Ты уходила в рыжине и славе,Будь проклята — я возвратить не вправе, —Будь проклята или назад вернись! Конь от такой обиды отступает,Ему рыдать мешают удила,Он ждет, что в гриве лента запылает,Которую на память ты вплела. Что делать мне, как поступить? Не знаю!Великая над степью тишина.Да, тихо так, что даже тень косаяОт коршуна скользящего слышна. Он мне сосед единственный… Не верю!Убить его? Но он не виноват, —Достанет пуля кровь его и перья —Твоих волос не возвратив назад. Убить себя? Все разрешить сомненья?Раз! Дуло в рот. Два — кончен! Но, убив,Добуду я себе успокоенье,Твоих ладоней все ж не возвратив. Силен я, крепок, — проклята будь сила!Я прям в седле, — будь проклято седло!Я знаю, что с собой ты уносилаИ что тебя отсюда увело. Но отопрись, попробуй, попытай-ка,Я за тебя сгораю со стыда:Ты пахнешь, как казацкая нагайка,Как меж племен раздоры и вражда. Ты оттого на запад повернула,Подставила другому ветру грудь…Но я бы стер глаза свои и скулыЛишь для того, чтобы тебя вернуть! О, я гордец! Я думал, что средь многихОдин стою. Что превосходен был,Когда быков мордастых, круторогихНа праздниках с копыт долой валил. Тогда свое показывал стараньеСредь превращенных в недругов друзей,На скачущих набегах козлодраньяК ногам старейших сбрасывал трофей. О, я гордец! В письме набивший руку,Слагавший устно песни о любви,Я не постиг прекрасную науку,Как возвратить объятия твои. Я слышал жеребцов горячих ржаньеИ кобылиц. Я различал яснейИх глупый пыл любовного старанья,Не слыша, как сулили расставаньеМне крики отлетавших журавлей. Их узкий клин меж нами вбит навеки,Они теперь мне кажутся судьбой…Я жалуюсь, я закрываю веки…Мухан, Мухан, что сделалось с тобой! Да, ты была сходна с любви напевом,Вся нараспев, стройна и высока,Я помню жилку тонкую на левомВиске твоем, сияющем нагревом,И перестук у правого виска. Кольцо твое, надетое на палец,В нем, в золотом, мир выгорал дотла, —Скажи мне, чьи на нем изображалисьВеселые сплетенные тела? Я помню все! Я вспоминать не в силе!Одним воспоминанием живу!Твои глаза немножечко косили, —Нет, нет! — меня косили, как траву. На сердце снег… Родное мне селенье,Остановлюсь пред рубежом твоим.Как примешь ты Мухана возвращенье?Мне сердце съест твой одинокий дым. Вот девушка с водою пробежала.‘День добрый’, — говорит. Она права,Но я не знал, что обретают жалоИ ласковые дружества слова. Вот секретарь аульного Совета, —Он мудр, украшен орденом и стар,Он тоже песни сочиняет: ‘Где тыТак долго задержался, джалдастар?’ И вдруг меня в упор остановилоНад юртой знамя красное… И ты!Какая мощь в развернутом и сила,И сколько в нем могучей красоты! Под ним мы добывали жизнь и славуИ, в пулеметный вслушиваясь стук,По палачам стреляли. И по правуОно умней и крепче наших рук. И как я смел сердечную заботуПоставить рядом со страной своей?Довольно ныть! Пора мне на работу, —Что ж, секретарь, заседлывай коней. Мир старый жив. Еще не все сравнялось.Что нового? Вновь строит козни бий?Заседлывай коней, забудь про жалость —Во имя счастья, песни и любви.

Мы строили дорогу к СемигеНа пастбищах казахских табунов,Вблизи озер иссякших. ЛихорадкаСначала просто пела в тростникеНа длинных дудках комариных стай,Потом почувствовался холодок,Почти сочувственный, почти смешной, почтиПохожий на ломоть чарджуйской дыни,И мы решили: воздух сладковатИ пахнут медом гривы лошадей.Но звезды удалялись все. Вокруг,Подобная верблюжьей шерсти, тьмаРазвертывалась. Сердце тяжелело,А комары висели высокоНа тонких нитках писка. И тогдаМы понимали — холод возрасталМедлительно, и все ж наверняка,В безветрии, и все-таки прибоемОн шел на нас, шатаясь, как верблюд.Ломило кости. Бред гудел. И вотВдруг небо, повернувшись тяжело,Обрушивалось. И кричали мыВ больших ладонях светлого озноба,В глазах плясал огонь, огонь, огонь —Сухой и лисий. Поднимался зной.И мы жевали горькую полынь,Пропахшую костровым дымом, иЗаря блестела, кровенясь на рельсах…Тогда краснопутиловец КрасновБрал в руки лом и песню запевал.А по аулам слух летел, что мыМертвы давно, что будто вместо насДостраивают призраки дорогу.Но всем пескам, всему наперекорБригады снова строили и шли.Пусть возникали города вдалиИ рушились. Не к древней синевеПолдневных марев, не к садам пустыни —По насыпям, по вздрогнувшим мостамЛожились шпал бездушные тела.А по ночам, неслышные во тьме,Тарантулы сбегались на огонь,Безумные, рыдали глухо выпи.Казалось нам: на океанском днеСредь водорослей зажжены костры.Когда же синь и розов стал туманИ журавлиным узким косякомКрылатых мельниц протянулась стая,Мы подняли лопаты, грохочаЖелезом светлым, как вода ручьев.Простоволосые, посторонились мы,Чтоб первым въехал мертвый бригадирВ березовые улицы предместья,Шагнув через победу, зубы сжав.. . . . . . . . . . . . . . . .Так был проложен путь на Семиге.

Так, взрывая вздыбленные льды,Начиналась ты.И по низовью,Что дурной, нахлынувшею кровью,Захлебнулась теменью воды. Так ревела ты, захолодев,Глоткой перерезанною бычьей,Нарастал подкошенный припев —Ветер твой, твой парусный обычай! Твой обычай парусный! Твой крик!За собой пустыни расстилая,Ты гремела,Талая и злая,Ледяными глыбами вериг. Не твои ли взбухнувшие ливниРазрывали зимнее рядно?Осетры, тяжелые, как бивни,ПлещутсяИ падают на дно. Чайки,снеги звезды над разливом,Астрахань,просторы,промысла…Ты теченьем черным и пугливымОперенье пены понесла!.. Смяв и сжавГлухие расстоянья,Поднималась ты — проста, ясна.Так в права вошли: соревнованье,Темпы, половодье и весна.