Стихи Дмитрия Сухарева

Незнакомый вежливый профессорПригласил меня прислать деся-Ток-другой моих произведенийДля чудесной книги, книги века,Где стихи — одних профессоров. Говорил он: «Я как составительПредставляю химию белка.Есть у нас астроном, офтальмолог,Физик почв, географ зарубежных,Два юриста, три искусствоведа,В сумме — 27 профессоров». Я молчал, подавленно-польщённый,Крепче к уху трубку прижимал.А под вечер всё же раскололся,Полувразумительно промямлил,Доложился, искренне признался,Показал, что я — недопрофессор,Что меня профессорским дипломомДо сих пор не удостоил ВАК. Так вот я, увы, и не схлестнулсяС профессионалами пера,Не усилил, но и не ослабилКнигу века, славную команду —27, и всяк пасует в рифму,27, и каждый лупит ямбом,27, и все профессора!

Я свой прачечный номер ни к кому не ревную,Мне женою «Снежинка», а любовницей «Чайка»,Приношу от крикливой свою ношу земную,И носки на веревке — моих ласточек стайка. Мои щёки в морщинах, как обшлаг из-под пресса,Хомуты жестяные мою шею дубили,Мне химчистка принцесса и столовка принцесса,И биточки с гарниром меня не убили. И когда, относившись, обмыт и оплакан,Я расстанусь навек с этой ношей земною,На крахмальной сорочке, под хладным атлантом,Мой пять два сорок девять ляжет в землю со мною.

Этот маленький остров в больших облаках,Как под шалью беляночка лет десяти.Эти девочки в белых пуховых платках,Словно два островка на Великом Пути. Вот стоят эти девочки, ждут сейнеровИ щебечут на тёплом своём языке.Из далёких, сырых и туманных мировСейнера возвращаются не налегке. Сейнера разгружаются. Камбалу, ту —В бункер правый, и будут консервы для всех.В бункер левый, навалом, шпану-мелкоту,Мелкота отправляется в туковый цех. Вот по правому жёлобу рыба скользит,Чтоб в столице Москве не сердился Ишков,А у левого жёлоба вид неказист,В нём навалом невзрачных рачков и бычков. Этот длинный, как жёлоб, и слизистый пирс,По которому девочкам просто дойтиДо консервного цеха, до неба и птиц,До любых островов на Великом Пути. А на атомной лодке стоит офицер,Он веснушчат, и кортик висит на боку,И видна офицеру неясная цельТам, где цель рыболовства ясна рыбаку.

Упаси, Господь, от плахиИ прости нам все грехи —Наши горестные ахи, —Наши бедные стихи… Но не дай и в скоморохиОступиться со стези,По которой наши охиТихо топают в грязи. Грязь по пояс, грязь под ноздри,Слова вымолвить нельзя.Отплююсь, как на подмосткиВозвёдет меня стезя! Не до глории-фортуны,Жди, накроет с головой.Но залезу на котурныИ — живой, живой, живой!

Уймём избыток болиОстатком доброй воли,Забудем все упреки,Поступим в первый класс,Где нам дадут урокиТе двое погорельцев,Что жили здесь до нас. Любовная наука —Немыслимая мукаДля мыслящих голов.Уймём избыток мыслейОстатком добрых слов. Ведь кое-что осталосьОт старых постояльцевИз утвари и снедиИ прочего старья —Остаток мелкой меди,Избыток бытия. Остались ты и я.

Удивительно быть мне отцом,Всё мне кажется — это кто-тоОт меня отличный, отдельныйМоему глазастому сынуРассказывает про слона. Удивительно быть мне мужем,Говорить по утрам «до свидания»,«Здравствуй» вечером говорить. Мне работа моя удивительна,Я вхожу — и студентыЛезут судорожно в учебник(Не надышишься перед опросом!),А я пресно так говорю:«Евстигнеева», —И Евстигнеева,Расхорошенькая, румяная,Покрывается беглыми пятнами.Ах, мне бы ей подсказать!.. Непривычно мне, неуютно,Утомительно быть мне взрослым,Утомительно знать мне, взрослому,Всё, что взрослому знать суждено.Примите меня обратно!Смотрите: я семиклассник,Синеглазый и бестолковый.Захочу — пойду в моряки,Захочу — подойду к СветланкеИ приглашу в кино. Глупости.Глупости.Ходи, человек, на службу,Учи, человек, сынишку,Да знай, человек, что где-тоВ огромном и взрослом мире,Как бегуны на старте,Стоят, накренясь, ракеты,Нацеленные в твой дом.А студентка твоя, Евстигнеева,Не знает отделов мозга.А спросится всё —С тебя.

У венгерского поэтаОбитает в доме галка —Не сорока и не грач.Галя, краля, королева,Попрошайка и нахалка,За поэтом ходит вскачь.Носом по полу стучит,Неверморов не кричит. У венгерского поэтаШевелюра поседела,Но кому какое делоДо его седых волос!Галя, краля, долгий нос,У поэта есть вопрос,Ты не знаешь ли ответа?Галка хохлится в углу,Словно турок на колу. У венгерского поэта,У поэта-публициста,Эссеиста, депутатаИ певца широких массОбитает в доме галка.У него на кухне чисто,У него ума палатаИ бутылка про запас.Мы обсудим этот мирИ наполним сыром чрево.Галя, краля, королева,Осенит наш скромный пир. Не горюй, моя душа!Только дай растаять снегу —Купим в складчину телегу,Запряжём с тобой лошадкуИ поедем не спеша.От деревни до деревни,Мимо Дьёндьеша на Тиссу,Мимо Суража на Гжать.Будем спать с тобою в сене,Будем петь с тобою песни,А лошадка будет ржать. Соберёмся налегке,Только Галя на дугеДа бубенчик под дугой,Не печалься, дорогой!

Тихань. Листья облетели.В камне выдолблены кельи.В келье тесно, будто в стойле.И —подсказанное чувством —Имя: Тихонова Пустынь!Ой ли… Дочь ли киевского князяПрикопала русский корень,Чтобы, в грот как в гробик влазяИ судьбе своей покорен,Здесь долбил печерский инокБелый камень и суглинок? Кто придумал, что в пещере —Ближе к Богу?Эти щелиПо соседству с преисподней! Ах, насколько превосходнейЖить повыше,Жить на крыше,Сверху истины глаголя! Я — гойя…

Снова жирные цыгане,Дети солнца и земли,На виоле, на цимбалеЗаиграли, завели.Примаш песню заорал,Шайка-лейка подхватила,Что-то к горлу подкатило,Закачался дымный зал. Баста, кончились туристы,Оскудел приток валют,Остаётся местный, честныйМуз ценитель неизвестный,Потребитель скромных блюд. Всё, капут, конец сезона,Местный люд пришёл к огню,Подают ему меню,Выбирает он резонно. Лить дождям — не перелить,Время жажду утолить,Песен не перепиликать,Скрипок не перепилить!

Скоро, скоро будем дома,Скоро, милая жена!Вон за озером на горкеЦерковь старая видна. Знаю, в церкви той потёмки,Там святых пробрала дрожь.Зато в нашей комнатёнкеХорошо-то до чего ж! Скоро, скоро будем домаЧай вприкуску попивать,А напьёмся хорошенько —И скорее почивать. Скоро, скоро, да не сразу,Поскорее, да не вдруг.Ах, вприкуску — не вприкуску,Лишь бы сладко, милый друг!

Прости, что я море люблю в окуляр микроскопа,Но как он хорош, этот бойкий, весёлый планктон!Как взгляд археолога греется прахом раскопа,Так мой в тёплой луночке тонет, а бездна — потом. И мелкая сволочь, с космическим ужасом споря,Врывается весело в светлое поле на миг,И прежде чем море живое исчезнет из поля,Мы что-то друг другу успеем сказать напрямик.

Помню, в доме на Неглинной жили Визбор и Адель,Дом был сумрачный и длинный, неуютный, как отель:Дверь к начальнику культуры (он всё время на посту),А другая дверь к Адели, третья вовсе в пустоту. Оттого ль, что без начальства нам культурно жить нельзя,Приходили очень часто на Неглинную друзья.Гостя парочка встречала и к столу его вела,И гитарочка звучала над клеёночкой стола. Пели чисто, жили просто — на какие-то шиши,Было — жанра первородство, три аккорда, две души,На Неглинной у Адели, где игрушки на полу,Пили, ели, песни пели, дочь спала в своем углу. А теперь живёт богато Визбор, вечно молодой,Не с Аделью, как когда-то, — с молодой кинозвездой.До того мила — учтива, что на что уж я хитёр,А взглянул на это диво — только лысину утёр. Я присел на стуле чинно и услышал: «Ну, дела!Адка, ай да молодчина, снова дочку родила!»Родила — и взятки гладки! Если так, то всё по мне,Всё в порядке: дочь у Адки, три аккорда, ночь в окне. Нам, хозяюшка, до фени, что рассвет ползёт к окну,Визбор бодро и без лени лапой дёргает струну.Плоть, умри, душа, воскресни, пой нам, Визбор, старый дед,Ведь от песенной болезни нам не выздороветь, нет.

Пела песню женщина из ПештаНад моей весёлой головой,Над моими бойкими кудрями,Над горячей кровушкой моей. Пела чисто, истово, красиво,Чуть умолкнет, все кричали: пой!Разводил руками: «Ну и сила!» —Аккордеонист полуслепой. А моя головушка распухла,Я не знал чужого языка,Но порывы тёмного рассудкаХолодила женская рука. «Жил я, жил, голубушка, и дожилДо своих до выдержанных лет —Вот и весел, как осенний дождик,И кудряв, как бабкин табурет; Вот и маюсь, будто в одиночке,Прижимаюсь лбом к твоей руке;Вот и бормочу четыре строчкиНа своём родимом языке». Аккордеонист полунезрячийСатанел от дыма и жары.Помню голос дивный и горячий,Я его не слышал с той поры. Я не шёл, голубушка, за гробом,Не читал прощального письмаИ гадать не смею, что за прорубьТы себе назначила сама. Но я помню, помню этот голос,Вспоминаю пальцев холодок,Не забуду тёмный этот город,Эту ночь и винный погребок. Аккордеонист полунезрячий —Как же он старался, старина!Выложился, справился с задачей,Не забылась песня ни одна.

Оттого ли, что нынче фазаныДважды встретились мне на пути,Я подумал про дикие страны,Где фазану непросто пройти. Там ни зайцу, ни утке не мило,Там царит с незапамятных порЦарь природы, угрюмый громила,И в зайчишку стреляет в упор. Что за червь его, сирого, гложет?От какой он свихнулся тоски?Почему допустить он не может,Чтобы кряква жила по-людски? Чтобы попросту, а не отважноВыплывала в положенный час,А за нею так стройно, так важноПять утят — мимо нас, мимо нас…

Не то, что мнится мне,Природа, — ну и ладно!Моя в моём окнеПригожа и нарядна.Её рассудок здрав(Хоть он, конечно, мним),И крут порою нрав,Но я ужился с ним. С волной совмещенаКорпускула-частица —И пусть! А мне волнаСовсем иною мнится.И то, что о волнеУ моря слышу я,Куда важнее мнеУчёного вранья. Так чем же хорошаОна, моя природа?А тем, что в ней душа,И тем, что в ней свобода.Что это всё враньё,Я чую за версту,Но — мнимую — еёНемнимой предпочту.

Не мне нанизывать на нитьБезликих чисел ожерелье,Привык я более ценитьНаитие и озаренье. Нет, я не верю в мощь числа —Лишь чувству истина открыта!С упрямством старого ослаНа вкус оцениваю жито. Зато с упорством муравьяЯ верю в чёрную работу:Знакомство с фактами, друзья,Полезней чувству, чем расчёту. Ведь факт имеет плоть, а плотьИмеет плотность и фактуру.Сумеем плоть перемолоть,Глядишь, раскусим и натуру.

Над зарослями тростникаОсенний ангел пролетел,И сник и пожелтелТростник. Осенний ангел остудил охотуИграть в словаИ пробудил в умеГотовность, не сказать чтобы к отходу,Но всё ж к приходу холодаИ тьме. Пора, приятель, подводить итоги!Что вечны мы, так это люди врут.И я пришёл к заброшенной протокеСчитать цыплят.(По осени и труд.) И, задевая облака,Осенний ангел пролетел,И тень скользнула надо мной,Над зарослями тростника,Над вымышленною страной, где гуси,Где вместо чучел ветхие бабуси,Чтоб отогнать скворцов от винограда,В дырявые кастрюли вяло бьют,Где кроют крыши, спят, едят и пьют,И над реальною страной, где надоСчитать цыплят, которых вовсе нет,И пялить чёрный глаз на белый свет —А он двоится. Двоится и тростник, озёрный злак.Но треск какой-то в тростнике таится,Какого-то разряда тайный знак.Или разлада?..

Что-то вновь тоска меня взяла,Вновь меня на север потянуло,К тем пределам, где, белым-бела,Тишина в озёрах потонула —Потонула и опять всплыла. Дело-то простое, а не странное.Так оно устроено, житьё:Невзирая на мои старания,Гнёт моё старение — своё. Вот и тянет к тем земным пределам,Где легко, просторно было мне,Где во мне уверенность гудела —Весело! — как в мартовской сосне. Вот и рвётся сердце в дальний путь,Колобродит, просится, колотится:Стоит только руку протянуть,Стоит подмигнуть — и всё воротится!А ведь не воротится ничуть.

Спи, Кишинёв.НемСон.Спи, тишинойНе-сом.Тишь-тишинаСену подобна:Сено молчит, кроткое,Но —Добро и сдобноПахнет оно.Выкошен луг, откишевший словами,Хохотом, топотом и шепотком.Выключен слух, — значит, дело за вами,Ноздри. А губы? — а губы потом.Полог землиТих,Чист.Только вдали —Дых,Свист.Слабый такой,Еле заметный,Будто летит, темень пронзив.Некой планетыВещий позыв.И,Пригвождённый таинственным свистом,Тяжестью мглы и отсутствием дня, —Что я гляжу, человек неказистый,На половецкую удаль огня?Вижу ли день?ЖдуСна?Или мне темьДу-шна?Или опятьПуть проторяюВ край, где закат кровью вишнёв,И повторяю:Спи, Кишинёв,Спи,Кишинёв.

Сообщили, что умер поэт.Вот уж не был чиновник!Говорили, что он домосед,Книгознатец, чаёвник. Вот уж не был небесным певцом!Легче в плотницкой ролиПредставлялся, похожий лицомНа Платонова, что ли. Говорили, что он нелюдим.Сам-то знал он едва ли,Как он нужен, как необходим,Жил в каком-то подвале. Так никто с ним и не был на «ты»И не знал его близко.Положу, как приеду, цветыУ его обелиска.

Мы поводили в ясли наших чадИ перешли в другое министерство.Наш новый храм — районный детский сад,Где мини-граждан лепят нам из теста. Тому, кто в лепку вкладывает пыл,Спасибо скажем, хоть и знаем крепко,Что кто бы где бы как бы ни лепил,Какое тесто — такова и лепка. А тесто что ж? — месили мы его,Дрожжей немало, и крахмала в норме.Взойди, взойди, живое вещество,Запузырись в знакомо милой форме! Переброди —И нас перерасти,Когда словам настанет срок рождаться,И огнь прими,и плотью оплатиМаксимализм наследного гражданства!

Мне бы плыть на медленной байдаркеПо рассветной розовой воде,Чтобы всюду были мне подарки,Чтобы ждали праздники везде.Чтобы птицы ранние свистали —Это ведь не я их разбудил.Чтобы ветки мокрые свисали,Чтобы я лицом их разводил.Позабудут выдры свои норы,Вылезут ко мне средь бела дня.Сто кувшинок хлынут в мои ноздри,Сто пушинок сядут на меня.Сто мальков мне пальцы защекочут,Лишь возьму и руку окуну.Я слова упрячу за щекою,Никого неловко не спугну.А когда вблизи ударит рыбина,Ринусь я глазами ей вослед —И не надо мне фунтовой прибыли,У меня и удочек-то нет.Ни двустволки, ни учёной суки,Ни капкана нет, ни западни.Снасти — для слепых и для безухих,Ну а мне — на что же мне они?

Мать, а ведь самая малина теперь, пожалуй.В лес пора.Сойдём, не доезжая Клина, —Иль мы с тобой не мастераЗаготовительного цеха?Мать, собирайся, не до смеха,Малину собирать пора! Сойдём и подадимся вправо,Работать надо — выходной!В лесу работников орава,А ягод вовсе ни одной.Ну нет!Малины — изобилье.Иль мы с тобой перезабылиСвои места и надлежитНам чьим-то следовать советам?Ну нет, привет!Мы — по кюветам,Авось бидон и набежит. Зато известно наперёд,Как после, стылою порою,Когда снега тебя покроютИ душу стужа проберёт, —Придёт черёд,Наступит срокЕму,пахучему варенью.Оно, по щучьему веленью,На скатерть — скок! Ну, мать, кончайПечалиться,подуй на чай,Не век стоять зиме угрюмой.Ты вспомни некий выходнойИ с пониманием подумай:Куда садовой до лесной!..

Мальчик в красной рубашонкеВ океан бросает камни.Океан глотает камниИ не делает кругов.В мире нет ни рыб, ни чаек,Ни людей, ни берегов.Никого на свете нет,Океан обложен ватой,Из глубинхолодноватыйПроступает ровный свет. Мальчик в красной рубашонке,Человек незрелых лет,В океан бросает камни,Машет тонкими рукамиКамню, брошенному вслед.Как в капкане хомячок,Всхлипнув, гаснет звук бултыха.Мир обузданноститихоВ бездну времени течёт. Чайка плачет в вышине,Рыба плачет в глубине,Начинается отлив,Мальчик весел и соплив.

Когда по безналичному расчётуРасчётливую делаешь работу, —Уловленную душу измочаль,Пиши: звезда горит, душа трепещет,И бездна, бездна, бездна в берег плещет,И со свечою мается печаль. Твори безбедно и небесполезно,Звезда, свеча, душа, печаль и бездна —Отборная оснастка для стихов,Которые не слишком даже плохи,И как-никак, а документ эпохи,И ловят души на манер силков. Но выгляну в окно, там ночь немая,Там город спит, себя не понимая, —Юдоль непонимания и лжи,Там бездны мрак бензином в берег плещет,Душа дрожит и на ветру трепещет,И как всё это выразить, скажи?