Стихи Владимира Солоухина

Россия ещё не погибла,Пока мы живы, друзья…Могилы, могилы, могилы —Их сосчитать нельзя. Стреляли людей в затылок,Косил людей пулемёт.Безвестные эти могилыНикто теперь не найдёт. Земля их надёжно скрылаПод ровной волной травы.В сущности — не могилы,А просто ямы и рвы. Людей убивали тайноИ зарывали во тьме,В Ярославле, в Тамбове, в Полтаве,В Астрахани, в Костроме. И в Петрограде, конечно,Ну и, конечно, в Москве.Потоки их бесконечныС пулями в голове. Всех орденов кавалеры,Священники, лекаря.Земцы и землемеры,И просто учителя. Под какими истлели росамиНе дожившие до утраИ гимназистки с косами,И мальчики-юнкера? Каких потеряла, не ведаем,В мальчиках тех странаПушкиных и Грибоедовых,Героев Бородина. Россия — могила братская,Рядами, по одному,В Казани, в Саратове, в Брянске,В Киеве и в Крыму… Куда бы судьба ни носила,Наступишь на мертвеца.Россия — одна могилаБез края и без конца. В чёрную свалены ямуСокровища всех времён:И златоглавые храмы,И колокольный звон. Усадьбы, пруды и парки,Аллеи в свете зари,И триумфальные арки,И белые монастыри. В уютных мельницах реки,И ветряков крыло.Старинные библиотекиИ старое серебро. Грив лошадиных космы,Ярмарок пестрота,Праздники и сенокосы,Милость и доброта. Трезвая скромность буден,Яркость весенних слов.Шаляпин, Рахманинов, Бунин,Есенин, Блок, Гумилёв. Славных преданий древнихВнятные голоса.Российские наши деревни,Воды, кедра, леса. Россия — одна могила,Россия — под глыбью тьмы…И всё же она не погибла,Пока ещё живы мы. Держитесь, копите силы,Нам уходить нельзя.Россия ещё не погибла,Пока мы живы, друзья.

Когда Россию захватилиИ на растленье обрекли,Не все России изменили,Не все в предатели пошли. И забивались тюрьмы теми,В ком были живы долг и честь.Их поглощали мрак и темень,Им ни числа, ни меры несть. Стреляли гордых, добрых, честных,Чтоб, захватив, упрочить власть.В глухих подвалах повсеместноКровища русская лилась. Всё для захватчиков годилось —Враньё газет, обман, подлог.Когда бы раньше я родился,И я б тогда погибнуть мог. Когда, вселяя тень надежды,Наперевес неся штыки,В почти сияющих одеждахШли Белой Гвардии полки, А пулемёты их косили,И кровь хлестала, как вода,Я мог погибнуть за Россию,Но не было меня тогда. Когда (ах, просто как и мудро),И день и ночь, и ночь и деньКрестьян везли в тайгу и тундруИз всех российских деревень, От всех черёмух, лип и клёнов,От речек, льющихся светло,Чтобы пятнадцать миллионовКрестьян российских полегло, Когда, чтоб кость народу кинуть,Назвали это «перегиб»Я — русский мальчик — мог погибнуть,И лишь случайно не погиб. Я тот, кто, как ни странно, вышелПочти сухим из кутерьмы,Кто уцелел, остался, выжилБез лагерей и без тюрьмы. Что ж, вспоминать ли нам под вечер,В передзакатный этот час,Как, души русские калеча,Подонков делали из нас? Иль противостоя железу,И мраку противостоя,Осознавать светло и трезво:Приходит очередь моя. Как волку, вырваться из круга,Ни чувств, ни мыслей не тая.Прости меня, моя подруга,Настала очередь моя. Я поднимаюсь, как на бруствер,Но фоне трусов и хамья.Не надо слёз, не надо грусти —Сегодня очередь моя!

Старик орает. Ткёт холсты старуха,Румяна дочка. Полон сундучок.А на печи, держа в руках краюху,Иванушка — простите — дурачок. В тонах доброжелательных и красках,Русоволосы, мыслями легки,На всех печах, во всех народных сказкахИванушки — простите — дурачки. На тёплых кирпичах, объяты ленью,Считая мух, они проводят дни.Зато потом — по щучьему веленью —Всё моментально делают они. Драконов страшных тотчас побеждаютИ, огненные головы рубя,Невинных из темниц освобождают,Берут царевен замуж за себя. Забыв о печках, мамках и салазках,На Сивках-Бурках мчат во все концы.Как хорошо: во всех народных сказкахИванушки выходят — молодцы. Ан нет, и впрямь: и царство всё проспали,И отдали в разор красу земли…Царевен в сказках доблестно спасали,А подлинных царевен не спасли.

Сыплет небо порошеюНа цветы, на зарю.«Помни только хорошее», —Я тебе говорю. Сыплет небо порошею,Все пути хороня.Помни только хорошееПро себя и меня. Сыплет небо порошею.Допиваем вино.Помни только хорошееВсё равно, всё равно. Время мчится непрошено,Мы уходим скорбя.Помни только хорошее,Заклинаю тебя. Помни только хорошее…Скрежеща и круша,Жизни мелкое крошевоПеремелет душа. Не легко и не весело,Но, веленью верна,Жизни вязкое месивоПересилит она. И омоется молодо,И останется в нейТолько чистое золотоОтсветившихся дней. Сыплет небо порошею,Затемняясь, рябя.Помню только хорошееПро себя и тебя. Сыплет небо порошею.Обнажается дно.Помню только хорошее,Дорогое одно. Сыплет небо порошею,Не дотянешь руки.Помню только хорошееЯ всему вопреки. В снежной ветреной замятиТемнота, темнота.Остаёшься ты в памятиИ светла, и чиста. Оглянусь на хорошуюНа последнем краю —Светишь в зарослях прошлого,Словно Ева в раю.

Хорошо вам, красивые, белые сёстры,Белоствольными рощами тихо стоять,Не под северным ветром, как лезвие, острым,Не от северных жгучих морозов стонать. Хорошо вам, прямые и стройные станом,И легко зеленеть, и легко золотеть.Ваши кроны подобны зелёным фонтанам,Словно женские волосы, каждая ветвь. Ваши корни блаженствуют в мягком суглинке,Под зелёным покровом цветущей травы.Среди ржи вы красуетесь, как на картинке,И бессмертных стихов удостоены вы. Только как сохранить эти пышные верви,И стволов прямизну, и приветливый вид,Если ветви стрижёт обжигающий ветер,Если корни скользят о холодный гранит. Где роскошного летнего полдня сияньеИли тёплых и тихих ночей благодать?Наша жизнь — это только противостояньеИ одна невеликая цель — устоять. Валуны, плывуны, непогожее лето,И зазимок опять, и мороз недалёк.И тепла, и добра, и вселенского светаНам отпущен жестокий и скудный паёк. Просветлённые дни, словно птицы — пролётом,Промелькнули, и нет от зимы до зимы.Мы суровой природы раздавлены гнётом,Где бы просто расти, извиваемся мы. О стволах, как свечах, не мечтаем подавно,О какой же мечтать прямизне и красе:Все в буграх и узлах, в чёрных все бородавках,Перекручены все, переверчены все. Утешаться ли нам? Говорят, древесина,Если мы попадём под пилу и топор,Древесина у нас уникально красива,За узором — узор, за узором — узор. Тот оттенок её, золотист или розов,Полировки её драгоценная гладь:Вот во что отложились ветра и морозы,Как страданья поэта ложатся в тетрадь. Всё, что было жестокостью, стойкостью, болью,Золотыми словами сверкает с листа.Утешаться ли нам, что суровая доляПо конечному счёту и есть красота?

Мы в Нарьян-Маре. Не случалосьВам в этом городе бывать?Фотограф клял туман, усталостьИ сквер, где нечего снимать; Что небо вот опять дождливо,Что чёрт его со мной связал…— Вот разве это снять, — шутливоОн в дальний угол показал. Там, не изведавший полётаИль позабывший про полёт,Стоял макет ли самолётаИль правда старый самолёт. Знаком ли с волею пилотаИ свистом лёгкого винта?Какие он познал высотыИ в знак чего поставлен там? Он мёртв уже, и кто расскажет…Но, обойдя крыло и хвост,На обветшалом фюзеляжеЯ разглядел тринадцать звёзд. И хоть слова метели смыли,Глаза отметили мои,Что ненцы в дни войны купилиЕго на кровные свои. И я прочёл по звёздным знакам,Как он, зайдя за облака,В огне и громе шёл в атакуНа обречённого врага. Как возвращаясь неизменно:«Ещё звезду!» — бросал пилот…Фотограф лёжа и с коленаСнимал и сквер и самолёт.

Когда ты хочешь молвить слово, Мой друг, подумай — не спеши. Оно бывает то сурово, То рождено теплом души. Оно то жаворонком вьётся, То медью траурной поёт. Покуда слово сам не взвесишь, Не выпускай его в полёт. Им можно радости прибавить, И радость людям отравить. Им можно лёд зимой расплавить И камень в крошку раздробить. Оно одарит иль ограбит. Пусть ненароком, пусть шутя. Подумай, как бы им не ранить Того, кто слушает тебя.

Я тебе и верю и не верю,Ты сама мне верить помоги.За тяжелой кожаною дверьюПропадают легкие шаги. Ты снимаешь варежки и боты,Над тобою сонный абажур.Я иду в поземку за ворота,В улицы пустые выхожу. Ветер вслед последнему трамваюСвищет, рельсы снегом пороша,Ты садишься, ноты открываешь,В маленькие руки подышав. Проведешь по клавишам рукою,Потихоньку струны зазвенят,Вспомнишь что-то очень дорогое,Улыбнешься, вспомнив про меня. Звук родится. Медленно остынет.Ты умеешь это. Подожди!Ты умеешь делать золотымиСерые осенние дожди. Но в студеный выветренный вечер,Не спросив, на радость иль беду,Ты сумеешь выбежать навстречу,Только шаль накинув на ходу. Не спросив, далеко ли пойдем мы,Есть ли край тяжелому пути,Ты сумеешь выбежать из домуИ обратно больше не прийти… Или будешь мучиться и слушать,У окошка стоя по ночам,Как февраль все яростней и глушеГонит снег по голым кирпичам? И тебе пригрезится такое:Солнце, путь в торжественном лесу.И тебя я, гордый и спокойный,На руках, усталую, несу.

Что же нужно, чтоб дерево начало петь?О, поверьте, для этого нужно немало условий,Если даже его древесина красна и звонка, как медь. Допустим,Что деревце проросло сквозь тяжелую, плотнуюсырость суглинка.Но корова пройдет — слизнет языком,Пешеход пройдет — разомнет каблуком,Потому что деревце, растущее рядом с цветком,Само как тоненькая и жиденькая травинка. Как будущий ПаганиниИли будущий Моцарт был похожНа своих однолетних сверстников,Будущих лавочников, монахов или матросов,Так оно похоже на соседний пырей,Так оно соседней былинки слабей,Никто не поверит, что тень от его ветвейНакроет тысячи трав, широко раскинувшись по откосу. ОпасноВсе время жить вровень с травой,Которую могут скоситьКосари.Но гораздо опаснейПодняться над травами двухметровым ростом.Срубит мужик, чтобы заступ себе насадить,Срежут мальчишки, чтобы мячик резиновый бить,Удар топором — и уже ни дождя, ни дрозда,ни росы на заре,Ни зари.Удар топором — это очень и очень просто. Но дерево крепнет.Поверх кольца другое, как обруч, ложится кольцо.Древесина темнеет,Золотеет, стареет смола, пропитавшая древесину.Еловые иглы теперь грубы и остры.Вся в шрамах плакучих шершавая крепость коры.Не дрогнут замшелые ветви, черны и стары,Еловый шатер — не болтливая крона осины. Что же все-таки нужно, чтоб дерево начало петь?Нужна биография дереву. Это бесспорно, бесспорно!И память про теплый,Про первый, сладчайший дождь,И от раны саднящейПротяжная, зыбкая дрожь,И жестокое лето, что мучило жаждой его,И железный январь, что свирепо морозил его,И скудность той глины, где корни во мглепропитания ищут упорно. Ель годится теперь, чтобы стать золотистым бревном.В сруб положат бревно.Можно сделать телегу и шкаф платяной,И фанеры наделать упругой и гибкой.Можно дров напилить.Можно гроб сколотить.Хоть куда древесина — душиста, созрела давно,Хоть куда древесина. Но еще не годится на скрипку. Черт возьми!Что же нужно, чтоб дерево начало петь?Биография? Есть.Руки мастера? Здесь.Постучи топором: как звенит налитое смолистое тело!Расколи, погляди: волокно к волокну.Прокали, натяни золотую струну,Чтобы спелая плоть, на струну отозвавшись, запела. Нет, досада берет.То глуха древесина, как вата,То слишком звонка, как стекло.Где же медь, где же мед?Где же голос ветров и рассветного солнца улыбка?Но вошел поставщик:— Господин Страдивари, вам опять, как всегда, повезлоЯ нашел.Опаленная молнией ель. Это будет волшебнаяскрипка! Вот что дереву нужно, чтоб начало петь!Редкий жребий.Чтоб горний огонь снизошел.Чтобы вдоль по волокнам, тугим до корней,прокатилась гроза,Опалив, закалив,Словно воина сердце в бою. Синей молнии блеск. И громов голубых голоса.Я созрел. Я готов. Я открыто стою.Небывалую песню я людям спою.О, ударьте в меня, небеса!

Я был в степи и два цветкаТам для тебя нашел.Листва колючая жестка —Все руки исколол. Цветы невзрачны, не беда,В степи ведь нет других.Скупая горькая водаПитала корни их. Вся жизнь для них была как больВ пустынной стороне,И не роса на них, а сольМерцала при луне. Зато, когда железный знойСтирал траву с земли,Они в пыли, в соли земнойПо-прежнему цвели. А если розы любишь ты,Ну что ж, не обессудь!Мои колючие цветы —Не приколоть на грудь.

Уходило солнце в Журавлиху,Спать ложилось в дальние кусты,На церквушке маленькой и тихойПотухали медные кресты. И тогда из дальнего оврагаВслед за стадом медленных коровВыплывала темная, как брага,Синева июльских вечеров. Лес чернел зубчатою каймоюВ золоте закатной полосы,И цветок, оставленный пчелою,Тяжелел под каплями росы. Зазывая в сказочные страны,За деревней ухала сова,А меня, мальчишку, слишком раноПрогоняли спать на сеновал. Я смотрел, не сразу засыпая,Как в щели шевелится звезда,Как луна сквозь дырочки сараяГолубые тянет провода. В этот час, обычно над рекою,Соловьев в окрестностях глуша,Рассыпалась музыкой лихоюЧья-то беспокойная душа. «Эх, девчонка, ясная зориночка,Выходи навстречу — полюблю!Ухажер, кленовая дубиночка,Не ходи к девчонке — погублю!» И почти до самого рассвета,Сил избыток, буйство и огонь,Над округой царствовала этаЧуть хмельная, грозная гармонь. Но однажды где-то в отдаленье,Там, где спит подлунная трава,Тихое, неслыханное пеньеЗазвучало, робкое сперва, А потом торжественней и вышеК небу, к звездам, к сердцу полилось…В жизни мне немало скрипок слышать,И великих скрипок, довелось. Но уже не слышал я такую,Словно то из лунности самойМузыка возникла и, ликуя,Поплыла над тихою землей, Словно тихой песней зазвучалиБелые вишневые сады…И от этой дерзости вначалеЗамолчали грозные лады. Ну а после, только ляжет вечер,Сил избыток, буйство и огонь,К новой песне двигалась навстречуЧуть хмельная грозная гармонь. И, боясь приблизиться, должно быть,Все вокруг ходила на басах,И сливались, радостные, обаВ поединок эти голоса. Ночи шли июльские, погожие,А в гармони, сбившейся с пути,Появилось что-то непохожее,Трепетное, робкое почти. Тем сильнее скрипка ликовалаИ звала, тревожа и маня.Было в песнях грустного немало,Много было власти и огня. А потом замолкли эти звуки,Замолчали спорщики мои,И тогда ударили в округеС новой силой диво-соловьи. Ночь звездою синею мигала,Петухи горланили вдали.Разве мог я видеть с сеновала,Как межой влюбленные прошли, Как, храня от утреннего холода,-Знать, душа-то вправду горяча —Кутал парень девушку из городаВ свой пиджак с горячего плеча.

У тихой речки детство проводя,Про Волгу зная только понаслышке,Среди кувшинок весело галдятНарод забавный — сельские мальчишки. И мне сначала было невдомек,Что в мире есть еще и не такое,Считал я долго тихий ручеекНу самой настоящею рекою. Потом Печора, Волга и моря,Восторженное бешенство прибоя.Из-за безбрежья бьющая заряОгнем лизала море штормовое. Я до тебя любви большой не знал,-Наверно, были просто увлеченья.За Волгу я наивно принималРечушку межколхозного значенья. Ждала поры любовная гроза,Был день капельный, ласковый, весенний.Случайно наши встретились глаза.И это было как землетрясенье. Неси меня на вспененном крыле,Девятый вал!Я вас узнал впервые,О, лунная дорога в серебре,О, волн тяжелых гребни огневые!

У тех высот, где чист и веченВысокогорный прочный лед,Она, обычная из речек,Начало робкое берет. Архар идет к ней в час рассвета,Неся пудовые рога,И нестерпимо ярким цветомЦветут альпийские луга. На камень с камня ниже, ниже,И вот река уже мутна,И вот уже утесы лижетЕе стесненная волна. Потом трава, полынь степная,И скрыты в белых облакахВершины, где родилась злаяИ многотрудная река. И наступает место встречи,Где в воды мутные своиОна веселой бойкой речкиВплетает чистые струи. Ах, речка, речка, может, тожеОна знакома с высотой,Но все ж неопытней, моложеИ потому светлее той. Бродя в горах, величья полных,Узнал я много рек, и вотЯ замечал, как в мутных волнахВдруг струйка светлая течет. И долго мчатся эти воды,Все не мешаясь меж собой,Как ты сквозь дни мои и годыИдешь струею голубой.

Ты за хмурость меня не вини,Не вини, что грущу временами,Это просто дождливые дни,Это тучи проходят над нами. Ты ведь веришь, любимая, мне,Я короткую хмурость осилю,Где-то в очень большой глубинеНебо вечное, чистое, синее.

Тропа вдоль просеки леснойБывает так отрадна взгляду,В часы, когда неистов зной,Она уводит нас в прохладу.А есть тропинка через рожь,По ней и час, и два идешь,Вдыхая тонкую пыльцу.А есть к заветному крыльцуСовсем особая тропинка.Мне эти тропы не вновинку. Но помню дикий склон холма,Парной весенней ночи тьма.Вокруг не видно ни черта,Лишь наверху земли чертаПеречертила Млечный Путь,В дорогу палку не забудь!Не поскользнись на черном льду,Тропа нацелена в звезду!Всю жизнь по той тропе иди,Всю жизнь на ту звезду гляди!

Теперь-то уж плакать нечего,С усмешкой гляжу назад,Как шел я однажды к вечеруВ притихший вечерний сад. Деревья стояли сонные,Закатные, все в огне.Неважно зачем, не помню я,Но нужен был прутик мне. Ребенок я был, а нуте-каВозьмите с ребенка спрос!И вот подошел я к прутику,Который так прямо рос. Стоял он один, беспомощен,Под взглядом моим застыл.Я был для него чудовищем.Убийцей зловещим был. А сад то вечерней сыростью,То легким теплом дышал.Не знал я, что может вырастиИз этого малыша. Взял я отцовы ножницы,К земле я его пригнулИ по зеленой кожицеЛезвием саданул. Стали листочки дряблыми,Умерли, не помочь…А мне,Мне приснилась яблоняВ ту же, пожалуй, ночь. Ветви печально свесила,Снега и то белей!Пчелы летают весело,Только не к ней, не к ней! Что я с тех пор ни делаю,Каждый год по веснеЯблоня белая-белаяХодит ко мне во сне!

Березу, звонкую от стужи,Отец под корень подрубал.Седьмой, удар, особо дюжий,Валил березу наповал. На синий снег летели щепки,Чуть розоватые собой,А самый ствол, прямой и крепкий,Мы на санях везли домой. Там после тщательной просушкиГулял рубанок по стволу,И солнцем пахнущие стружкиЛежали пышно на полу. А в час, когда дымки на крышахИ воздух звонок, как стекло,Я уходил на новых лыжахНа холм высокий, за село. Такой нетронутый и чистыйВесь мир лежал передо мной,Что было жалко снег пушистыйЧертить неопытной лыжней. Уже внизу кусты по речкеИ все окрестности внизу,И тут не то что спрыгнуть с печкиИль прокатиться на возу. Тут ноги очень плохо служатИ сердце екает в груди.А долго думать только хуже,А вниз хоть вовсе не гляди. И я ловчил, как все мальчишки,Чтоб эту робость провести:Вот будто девочку из книжкиМне нужно броситься спасти. Вот будто все друзья ватагойИдут за мною по пятамИ нужно их вести в атаку,А я у них Чапаев сам. Под лыжей взвизгивало тонко,Уж приближался миг такой,Когда от скорости шапчонкуСрывает будто бы рукой. И, запевая длинно-длинно,Хлестал мне ветер по лицу,А я уже летел долиной,Вздымая снежную пыльцу… Так стриж в предгрозье, в полдень мая,В зенит поднявшись над селом,Вдруг режет воздух, задеваяЗа пыль дорожную крылом.

Молчать, молчать, ревнуя и страдаяНет, все как есть простить,Вернуть ее назад!Снимаю трубку, словно поднимаюТяжелый камень, словно виноват. Я не хотел… Но поздно или рано…Я это знал все время наизусть…Сухой щелчок как выстрел из нагана.Я трубку снял.Ты слышишь — я сдаюсь!

Скучным я стал, молчаливым,Умерли все слова. Ивы, надречные ивы,Чуть не до горла трава,Листьев предутренний ропот,Сгинуло все без следа.Где мои прежние тропы,Где ключевая вода? Раньше, как тонкою спицей,Солнцем пронизана глубь.Лишь бы охота склониться,Вот она, влага,- пригубь!Травы цвели у истоков,Ландыши зрели, и что ж —Губы изрежь об осоку,Капли воды не найдешь. Только ведь так не бывает,Чтоб навсегда без следаСгинула вдруг ключевая,Силы подземной вода. Где-нибудь новой дорогойВыбьется к солнцу волна,Смутную, злую тревогуВ сердце рождает она. Встану на хлестком ветру я.Выйду в поля по весне.Бродят подспудные струи,Трудные струи во мне.

В храме — золоченые колонны,Золоченая резьба сквозная,От полу до сводов поднимались.В золоченых ризах все иконы,Тускло в темноте они мерцали.Даже темнота казалась в храмеБудто бы немного золотая.В золотистом сумраке горелиОгоньками чистого рубинаНа цепочках золотых лампады. Рано утром приходили люди.Богомольцы шли и богомолки.Возжигались трепетные свечи,Разливался полусвет янтарный.Фимиам под своды поднималсяСиними душистыми клубами.Острый луч из верхнего окошкаСквозь куренья дымно прорезался.И неслось ликующее пеньеВыше голубого фимиама,Выше золотистого туманаИ колонн резных и золоченых. В храме том, за ризою тяжелой,За рубиновым глазком лампадыПятый век скорбела Божья Матерь,С ликом, над младенцем наклоненным,С длинными тенистыми глазами,С горечью у рта в глубокой складке. Кто, какой мужик нижегородский,Живописец, инок ли смиренныйС ясно-синим взглядом голубиным,Муж ли с ястребиными глазамиВызвал к жизни тихий лик прекрасный,Мы о том гадать теперь не будем.Живописец был весьма талантлив. Пятый век скорбела Божья МатерьО распятом сыне Иисусе.Но, возможно, оттого скорбела,Что уж очень много слез и жалобЕй носили женщины-крестьянки,Богомолки в черных полушалкахИз окрестных деревень ближайших.Шепотом вверяли, с упованьем,С робостью вверяли и смиреньем:«Дескать, к самому-то уж боимся,Тоже нагрешили ведь немало,Как бы не разгневался, накажет,Да и что по пустякам тревожить?Ну а ты уж буде похлопочешьПеред сыном с нашей просьбой глупой,С нашею нуждою недостойной.Сердце материнское смягчитсяТам, где у судьи не дрогнет сердце.Потому тебя и называемМатушкой-заступницей. Помилуй!» А потом прошла волна большая,С легким хрустом рухнули колонны,Цепи все по звенышку распались,Кирпичи рассыпались на щебень,По песчинке расточились камни,Унесло дождями позолоту.В школу на дрова свезли иконы.Расплодилась жирная крапива,Где высоко поднимались стеныБелого сверкающего храма.Жаловаться ходят нынче людиВ областную, стало быть, газету.Вот на председателя колхозаДа еще на Петьку-бригадира.Там ужо отыщется управа! Раз я ехал, жажда одолела.На краю села стоит избушка.Постучался, встретила старушка,Пропустила в горенку с порога.Из ковша напился, губы вытерИ шагнул с ковшом к перегородке,Чтоб в лоханку выплеснуть остатки(Кухонька была за занавеской.С чугунками, с ведрами, с горшками).Я вошел туда и, вздрогнув, замер:Средь кадушек, чугунков, ухватов,Над щелястым полом, над лоханью,Расцветая золотым и красным,На скамье ютится Божья МатерьВ золотистых складчатых одеждах,С ликом, над младенцем наклоненным,С длинными тенистыми глазами,С горечью у рта в глубокой складке.— Бабушка, отдай ты мне икону,Я ее — немедленно в столицу…Разве место ей среди кадушек,Средь горшков и мисок закоптелых!— А зачем тебе? Чтоб надсмехаться,Чтобы богохульничать над нею?— Что ты, бабка, чтоб глядели люди!Место ей не в кухне, а в музее.В Третьяковке, в Лувре, в Эрмитаже.— Из музею были не однажды.Предлагали мне большие деньги.Так просили, так ли уж просили,Даже жалко сделалось, сердешных.Но меня притворством не обманешь,Я сказала: «На куски разрежьте,Выжгите глаза мои железом,Божью Матерь, Светлую МариюНе отдам бесам на поруганье».— Да какие бесы, что ты, бабка!Это все — работники искусства.Красоту они ценить умеют,Красоту по капле собирают.— То-то! Раскидавши ворохами,Собирать надумали крохами.— Да тебе зачем она? Молиться —У тебя ведь есть еще иконы.— Как зачем? Я утром рано встану,Маслицем протру ее легонько,Огонек затеплю перед ликом,И она поговорит со мною.Так-то ли уж ласково да складноГоворить заступница умеет.— Видно, ты совсем рехнулась, бабка!Где же видно, чтоб доска из липы,Даже пусть и в красках золотистых,Говорить по-нашему умела!— Ты зачем пришел? Воды напиться?Ну так — с богом, дверь-то уж открыта! Ехал я среди полей зеленых,Ехал я средь городов бетонных,Говорил с людьми, обедал в чайных,Ночевал в гостиницах районных.Постепенно стало мне казатьсяСказкой или странным сновиденьем,Будто бы на кухне у старушки,Где горшки, ухваты и кадушки,На скамейке тесаной, дубовойПрижилась, ютится Божья МатерьВ золотистых складчатых одеждах,С ликом, над младенцем наклоненным,С длинными тенистыми глазами,С горечью у рта в глубокой складке.Бабка встанет, маслицем помажет,Огонек тихонечко засветит.Разговор с заступницей заводит… Понапрасну ходят из музея.

Седьмую ночь без перерываВ мое окно стучит вода.Окно сквозь полночь сиротливо,Должно быть, светит, как звезда. Вовек не станет путеводнойЗвезда ненастная моя.Смешался с мраком дождь бесплодный,Поля осенние поя. И лишь продрогшая рябинаСтучится кистью о стекло.Вокруг нее размокла глина,Рябине хочется в тепло. Но уж осенним зябким ветромОна простужена давно.Задую свет, холодным светомЕй не согреться все равно. Задую свет, в окне застыну,Взметнусь, едва коснувшись сна:Не ты ль сломила гроздь рябины,Стучишься, мокнешь у окна?

Прадед мой не знал подобной резвости.Будучи привержен к шалашу.Все куда-то еду я в троллейбусе,И не просто еду, а спешу. Вот, смотрите, прыгнул из трамвая,Вот, смотрите, ринулся в метро,Вот под красный свет перебегаю,Улицей лавирую хитро. Вот толкусь у будки автомата,Злюсь, стучу монетой о стекло.Вот меня от Сретенки к АрбатуЗавихреньем жизни повлекло. Вот такси хватаю без причины,Вновь бегу неведомо зачем.Вот толкаю взрослого мужчинуС крохотной березкой на плече. Пред глазами у меня — мелькание,В голове — мыслишки мельтешат,И чужда ты миросозерцания,С панталыку сбитая душа. «Подожди, а что же это было-то?»-С опозданьем выскочил вопрос.Словно дочку маленькую, милую,Он березку на плече понес! И в минуту медленной оглядкиПрочитал я эти девять слов:«Здесь продажа на предмет посадкиМолодых деревьев и кустов». Вишенка, рябинка и смородинаУ забора рядышком стоят.(О, моя рябиновая родина!Росный мой смородиновый сад!) Значит, кто-то купит это деревце,Увезет, посадит у ворот,Будет любоваться да надеяться:Мол, когда-нибудь и расцветет. На листочки тонкие под вечерУпадет прохладная роса,Будет вечер звездами расцвечен,Распахнутся настежь небеса. Радости, свершенья, огорчения,Мыслей проясняющийся ходВремени законное течениеМедленно и плавно понесет. Время — и пороша ляжет белая.Время — ливень вымоет траву…Что-то я не то чего-то делаю,Что-то я неправильно живу!

Постой. Еще не все меж нами!Я горечь первых чувств моихВ стих превращу тебе на память,Чтоб ты читала этот стих. Прочтешь. Но толку много ль в том,Стихи не нравятся, бывает,Ты вложишь их в тяжелый том —Подарок чей-то, я не знаю.А через год не вспомнишь снова(Позабывают и не то!),В котором томе замурованМой вдвое сложенный листок. Но все равно ты будешь слышать,Но будешь ясно различать,Как кто-то трудно-трудно дышитВ твоей квартире по ночам,Как кто-то просится на волюИ, задыхаясь и скорбя,Ревнует, ждет, пощады молит,Клянет тебя!.. Зовет тебя!..

Последний блик закатного огняНахлынувшая туча погасила.«Вы любите природу?»- у меняВосторженная спутница спросила. Я промолчал растерянно в ответНа тот вопрос бессмысленный и странный.Волну спросила б: нравится иль нетКрутой волнеВолненье океана?

— Чем вы занимаетесь?— Химией.— Как ваша фамилия?— Муромцева.* На следующий день, 13 ноября, я, как обычно, работала над чем-то по органической химии. Стояла у вытяжного шкафа. Меня вызвали к телефону… Я услышала голос .* В пятницу 1 декабря, возвратившись из лаборатории раньше обыкновенного, я нашла у себя на письменном столе несколько книг Бунина.В. Н. Бунина. Беседы с памятью Она еще о химии своей…Не ведает (о, милая наивность!),Что в звездах все уже переменилось —Он ей звонит, он книги носит ей. Он в моде, в славе. Принят и обласканИ вхож во все московские дома.Им угощают. Только мать с опаскойГлядит на дочкин с Буниным роман. Жуир. Красавчик. Донжуан. Сластена.Уж был женат и брошена жена.Перчатки, трость. Небрежно и влюбленно.Свежайших устриц! Белого вина! Она еще куда-то в длинном платьеСпешит, походкой девичьей скользя.О женщина, оставь свои занятья —Иная уготована стезя. Она еще о химии лепечет.Шкаф вытяжной. Пробирки. Кислота.Но крест чугунный лег уже на плечи…Ну, хорошо. Пока что — тень креста Пока еще святая Палестина,Борт корабля, каюта, зеркала.Свободный брак. Пускай смеются в спину.Над Средиземным морем ночи мгла. Как все легко, доступно. Мать смирилась.А он красив, талантлив и умен,Чтоб это длилось, длилось, длилось, длилось,Чтоб только он, навеки только он! Что ж, так и будет. То есть даже ближеИ дольше, чем дерзала бы мечта.В голодном и нетопленном Париже —Вот где любовь воистину свята! Париж-то сыт, да проголодь в ПарижеРастянется на много, много лет,Где друг ее уж тем одним унижен,Что Бунин он — прозаик и поэт. Ну а пока — извозчик, стерлядь, вина.Он наклонился. Что-то шепчет ей.Московский снег. В неведенье наивномОна пока — о химии своей…