Стихи Бориса Слуцкого

Ленина звали «Ильич» и «Старик» —Так крестьянина зовёт крестьянин.Так рабочий с рабочим привык,Ленина не звали «Хозяин».«Старик» — называли его, покаОн был ещё молод — в знак уваженья.А «Хозяин» — это словцо батрака,Тихое от униженья. Весь наш большой материкИ все другие страны землиХороших людей называют «старик»И лучшего слова найти б не смогли.

Я был плохой приметой,я был травой примятой,я белой был вороной,я воблой был вареной.Я был кольцом на пне,я был лицом в окнена сотом этаже…Всем этим был уже. А чем теперь мне стать бы?Почтенным генералом,зовомым на все свадьбы?Учебным минералом,положенным в музеепод толстое стеклона радость ротозею,ценителю назло? Подстрочным примечаньем?Привычкою порочной?Отчаяньем? Молчаньем?Нет, просто — строчкой точной,не знающей покоя,волнующей строкою,и словом, оборотом,исполенным огня,излюбленным народом,забывшим про меня…

Юноша ощущает рост:жмут ботинки, теснит в шагу,хочется есть, как будто в пост.Я все это уже не могу. Мне уже не хочется есть.Мне уже ботинки не жмут.Это все, наверно, и естьстарость. Нас теперь не возьмут ни в туристический поход,ни на мировую войну.Возраст, когда так много льгот,это — старость, как ни взгляну.

Это — ночью написалось.Вспоминать не буду утром! Налетай скорее, старость.Стану дряхлым — стану мудрым.Гни меня, как ветер — травы,Душу жги, суши мне тело,Чтобы ни любви, ни славы,Ни стихов не захотело.Только это я и понялИзо всех теорий счастья. Утром этого не вспомню —Сердце бьется слишком часто. Сердце бьется часто, шибко,Выкипает за края.Поправляй мои ошибки,Смерть разумная моя.Разреши мои сомненья,Заплати мои долги,Облегчи без промедленья,Без томленья помоги! Помоги мне, смерть,Ото всех болей,Так меня отметь,Чтобы лечь скорей,Чтобы лечь и спать —Никогда не встать.

Человечеству любо храбриться.Людям любо греметь и бряцать,и за это нельзя порицать,потому что пожалуйте бриться —и уныло бредет фанфарон,говорун торопливо смолкает:часовые с обеих сторон,судьи перья в чернила макают. Так неужто приврать нам нельзямежду пьяных друзей и веселых,если жизненная стезя —ординарный разбитый проселок?Биографию отлакируешь,на анкету блеск наведешь —сердце, стало быть, очаруешь,душу, стало быть, отведешь.

У больничного окнас узелком стоит жена.За окном в своей палатея стою в худом халате. Преодолевая слабость,я запахиваю грудь.Выдержкой своею славясь,говорю, что как-нибудь. Говорю, что мне неплохо,а скорее хорошо:хирургического блокане раздавит колесо. А жена моя, больная,в тыщу раз больней меня,говорит: – Я знаю, знаю,что тебе день ото дня лучше. И мне тоже лучше.Все дела на лад идут.-Ветром день насквозь продут.Листья опадают в лужи. Листья падают скорей,чем положено им падать.О грядущем злая память,словно нищий у дверей,не отходит от дверей.

Чужие люди почему-то частоРассказывают про свое: про счастьеИ про несчастье. Про фронт и про любовь.Я так привык все это слышать, слышать!Я так устал, что я кричу: — Потише! —При автобиографии любой. Все это было. Было и прошло.Так почему ж быльем не порастает?Так почему ж гудит и не смолкает?И пишет мной!Какое ремеслоУ человековеда, у поэта,У следователя, у политрука!Я — ухо мира! Я — его рука!Он мне диктует. Ночью до рассветаЯ не пишу — записываю. ЯНе сочиняю — излагаю были,А опытность досрочная мояТвердит уныло: это было, было… Душа людская — это содержимоеСолдатского кармана, где всегдаОдно и то же: письмецо (любимая!),Тридцатка (деньги!) и труха-руда —Пыль неопределенного состава.Табак? Песок? Крошеный рафинад?Вы, кажется, не верите? Но, право —Поройтесь же в карманах у солдат! Не слишком ли досрочно я узнал,Усвоил эти старческие истины?Сегодня вновь я вглядываюсь пристально В карман солдата, где любовь, казна,Война и голод оставляли крохи,Где все истерлось в бурый порошок —И то, чем человекухорошо,И то, чем человекуплохо.

Человек живет только раз. Приличиясоблюсти приходится только раз.Жить — нетрудно, и неуместно величиеподготовленных ложноклассических фраз.И когда на исходе последнего дняне попали иглой в ее бедную вену,Таня просто сказала и обыкновенно:— Всё против меня.

Умирают мои старики –Мои боги, мои педагоги,Пролагатели торной дороги,Где шаги мои были легки. Вы, прикрывшие грудью ваш возрастОт ошибок, угроз и прикрас,Неужели дешёвая хворостьОдолела, осилила вас? Умирают мои старики,Завещают мне жить очень долго,Но не дольше, чем нужно по долгу,По закону строфы и строки.

Тридцатилетняя женщина,Причем ей не 39,А ровно 29,Причем — не из старых девок,Проходит по нашей улице,А день-то какой погожий,А день-то какой хороший,Совсем на нее похожий.Она — высокого роста,Глаза — океанского цвета.Я ей попадаюсь навстречу,Ищу в тех глазах привета,А вижу — долю горя,А также дольку счастья,Но больше всего — надежды:Ее — четыре части. И точно так же, как прежде,И ровно столько, как раньше,Нет места мне в этой надежде,Хоть стал я толще и краше,Ноль целых и ноль десятыхКо мне в глазах интереса,Хоть я — такая досада! —Надел костюм из отреза,Обул модельные туфли,Надраил их до рассвета… Увидев меня, потухлиГлаза океанского цвета.

Усталость проходит за воскресенье,Только не вся. Кусок остается.Он проходит за летний отпуск.Только не весь. Остается кусочек.Старость шьет из этих кусковБольшое лоскутное одеяло,Которое светит, но не греет. Скорее рано, чем поздно, придетсяЗакутаться в него с головою.Уволиться, как говорится, вчистую.Без пенсии, но с деревянным мундиром.Уехать верхом на двух лопатахВ общеизвестный дом инвалидов,Стоящий, вернее сказать, лежащийРовно в метре от беспокойства,От утомления, труда, заботыИ всяких прочих синонимов жизни.

Трагедии, представленной в провинции,До центра затруднительно дойти.Какие рвы и ямы на пути!Когда ещё добьёшься до правительства! Комедия, идущая в Москве(Особенно с трагическим акцентом),Поднимет шум! Не разобрать доцентам!Не перемолвить вракам и молве! Провинция, периферия, тыл,Который как замёрз, так не оттаял,Где до сих пор ещё не умер Сталин.Нет, умер! Но доселе не остыл.

Товарища сегодня вызывают,Куда — неважно. Важно, что зовут.Жена его заплачет и завоет,И у соседей сердце заболит.С утра товарищ бороду побреет,Шепнёт жене, что не его вина,И чистое исподнее оденет,Как будто уезжает на войну.И целый двор — большой и многолюдныйПереживёт, как личную беду,Что торопливо он уходит, бедный,Авоською мотая на ходу.

Судьба не откладывала на потом.Она скакала веселым котом,уверенно и жесткохватала мышку за шерстку. Судьба не давала льготных дней,но думала: скорей — верней,и лучше всего не откладывать,а сразу лапу накладывать. В белых тапочках лежа в гробу,он думал: мне бы иную судьбу,спокойную, не скоростную,другую совсем, иную.

Советская старина. Беспризорники. Общество «Друг детей».Общество эсперантистов. Всякие прочие общества.Затеиванье затейников и затейливейших затей.Всё мчится и всё клубится. И ничего не топчется. Античность нашей истории. Осоавиахим.Пожар мировой революции,горящий в отсвете алом.Всё это, возможно, было скудным или сухим.Всё это несомненно было тогда небывалым. Мы были опытным полем. Мы росли, как могли.Старались. Не подводили Мичуриных социальных.А те, кто не собирались высовываться из земли,те шли по линии органов, особых и специальных. Всё это Древней Греции уже гораздо древнейи в духе Древнего Рима векам подаёт примеры.Античность нашей истории! А я – пионером в ней.Мы все были пионеры.

Совесть ночью, во время бессонницы,несомненно, изобретена.Потому что с собой поссоритьсяможно только в ночи без сна.Потому что ломается спицау той пряхи, что вяжет судьбу.Потому что, когда не спится,и в душе находишь судью.

Смерть врага означает, во-первых,что он вышел совсем из игры,так жестоко плясавший на нервахи мои потрясавший миры. Во-вторых же,и в-третьих,и в-главных,для меня значит гибель его,что, опять преуспев в своих планах,смерть убила ещё одного. Он был враг не земли и не века,а какой-то повадки моей.На ещё одного человекав человечествеменьше людей.

Слишком много чувствуем.СлишкомПредаёмся тоскливым мыслишкам,Пьём их мёд, принимаем яд,Между тем как дела стоят. А дела стоят, как столбы,Вкопанные посреди судьбы.А дела стоят, как надолбы,Брошенные без всякой надобы. А дела стоят, как опорыНедостроенного моста,По которому очень не скоро,Никогда не пойдут поезда.

По Сеньке шапка была, по Сеньке!Если платили малые деньги,если скалдырничали, что ж –цена была Сеньке и вовсе грош. Была ли у Сеньки душа? Была.Когда напивался Сенька с получки,когда его под белые ручкипровожали вплоть до угла,он вскрикивал, что его не поняли,шумел, что его довели до слёз,и шёл по миру Семён, как по миру, –и сир, и наг, и гол, и бос. Только изредка, редко очень,ударив шапкой своею оземь,Сенька торжественно распрямлялся,смотрел вокруг,глядел окрест и быстропоспешно управлялсясо всей историейв один присест.

Сеанс под открытым небом —все звезды смотрят кинои над сюжетом нелепымсмеются уже давно.С экрана орут, заливают,еще сюжета — на треть,но облака уплывают:им надоело смотреть.

Сам с собой разговаривал. Мнена чужой стороне,куда я был заброшен судьбой,пущен веком,говорить со своим человеком,а ещё точнее – с собойхорошо было. Я задавалриторические вопросы.А потом сам себе давалриторические ответы,отвлекаясь от жизненной прозыприблизительным стилем поэта. Уважал меня мой собеседник.Не какую-нибудь чепуху –обо всех своих спасеньяхя выкладывал, как на духу.Колебанья свои выкладывали сомненья свои снимал.Я ему толково докладывал,с пониманьем он мне внимал.Я ему талдычил, как дятел,я кричал на него совой,а прохожие думали: «Спятил!Говорит сам с собой».

Ребёнок для очередей,которого берут взаймыу обязательных людей,живущих там же, где и мы:один малыш на целый дом! Он поднимается чуть свет,но управляется с трудом. Зато у нас любой сосед,тот, что за сахаром идёт,и тот, что за крупой стоит,ребёночка с собой берёти в очереди говорит: – Простите, извините нас.Я рад стоять хоть целый час,да вот малыш, сыночек мой.Ребёнку хочется домой. Как будто некий чародейтебя измазал с детства лжой,ребёнок для очередей –ты одинаково чужойдля всех, кто говорит: он – мой. Ребёнок для очередейв перелицованном пальто,ты самый честный из людей!Ты не ответишь ни за что!

Студенты жили в комнате, похожейНа блин, но именуемой «Луной».А в это время, словно дрожь по коже,По городу ходил тридцать седьмой. В кино ходили, лекции записывалиИ наслаждались бытом и трудом,А рядышком имущество описывалиИ поздней ночью вламывались в дом. Я изучал древнейшие истории,Столетия меча или огняИ наблюдал события, которыеШли, словно дрожь по коже, вдоль меня. «Луна» спала. Все девять чёрных коек,Стоявших по окружности стены.Все девять коек, у одной из коихДела и миги были сочтены. И вот вошёл Доценко-комендант,А за Доценко – двое неизвестных.Вот этих самых – малых честныхМы поняли немедля – по мордам. Свет не зажгли. Светили фонарём.Фонариком ручным, довольно бледным.Всем девяти светили в лица, бедным. Я спал на третьей, слева от дверей,А на четвёртой слева – англичанин. Студент, известный вежливым молчаньемИ – нацией. Не русский, не еврей,Не белорус. Единственный британец.Мы были все уверены – за ним. И вот фонарик совершил свой танец.И вот мы услыхали: «Гражданин».Но больше мне запомнилась – рука.На спинку койки ею опиралсяТот, что над англичанином старался. От мышц натренированных крепка,Бессовестная, круглая и белая. Как лунный луч на той руке играл,Пока по койкам мы лежали, бедные,И англичанин вещи собирал.

Разрывы авиабомб напоминают деревья.Атомные взрывы напоминают грибы.Что ж! К простому от сложного проистекает кочевьенашей судьбы. Следующая гибель будет похожа на плесень,будет столь же бесхитростна и сыровата — проста.А после нее не будет ни сравнений, ни песен —ни черта.

Пьяный. Очень пьяный — в доску, в дым,С пошлым взором, с волосом седым —Говорит в трамвае: “Хорошобыть красивым или молодым”. Гладит он себя по волосам,Рукавом проводит по глазам:— Слышь, разумеешь, — говорит.— Слышу, разумею, знаю сам.