Стихи Константина Симонова

Кто в будущее двинулся, держись,Взад и вперед,Взад и вперед до пота.Порой подумаешь:Вся наша жизньСплошная ледокольная работа.

Самих себя, да и печать,Нам научить бы отличать:ПервымговорящегоОт Впередсмотрящего.

Я схоронил любовь и сам себя обрекБыть памятником ей. Над свежею могилойСам на себе я вывел восемь строк,Посмертно написав их через силу.Как в марафонском беге, не дыша,До самого конца любовь их долетела.Но отлетела от любви душа,А тело жить одно не захотело.Как камень, я стою среди камней,Прося лишь об одном: — Не трогайте рукамиИ посторонних надписей на мнеНе делайте… Я все-таки не камень.

Я не помню, сутки или десятьМы не спим, теряя счет ночам.Вы в похожей на Мадрид ОдессеПожелайте счастья москвичам.Днем, по капле нацедив во фляжки,Сотый раз переходя в штыки,Разодрав кровавые тельняшки,Молча умирают моряки.Ночью бьют орудья корпусные…Снова мимо. Значит, в добрый час.Значит, вы и в эту ночь в России —Что вам стоит — вспомнили о нас.Может, врут приметы, кто их знает!Но в Одессе, люди говорят:Тех, кого в России вспоминают,Пуля трижды бережет подряд.Третий раз нам всем еще не вышел,Мы под крышей примостились спать.Не тревожьтесь — ниже или выше,Здесь ведь все равно не угадать.Мы сегодня выпили, как дома,Коньяку московский мой запас;Здесь ребята с вами незнакомы,Но с охотой выпили за вас.Выпили за свадьбы золотые,Может, еще будут чудеса…Выпили за ваши голубые,Дай мне бог увидеть их, глаза.Помню, что они у вас другие,Но ведь у солдат во все века,Что глаза у женщин — голубые,Принято считать издалека.Мы вас просим, я и остальные, —Лучше, чем напрасная слеза, —Выпейте вы тоже за стальныеНаши, смерть видавшие, глаза.Может быть, они у нас другие,Но ведь у невест во все века,Что глаза у всех солдат — стальные,Принято считать издалека.Мы не все вернемся, так и знайте,Но ребята просят — в черный часЗаодно со мной их вспоминайте,Даром, что ли, пьют они за вас!

Я в эмигрантский дом попалВ сочельник, в рождество.Меня почти никто не знал,Я мало знал кого.Хозяин дома пригласилВсех, кого мог созвать, —Советский паспорт должен былОн завтра получать.Сам консул был. И, как ковчег,Трещал японский дом:Хозяин — русский человек, —Последний рубль ребром.Среди рождественских гостей,Мужчин и старых дам,Наверно, люди всех мастейСо мной сидели там:Тут был игрок, и спекулянт,И продавец собак,И просто рваный эмигрант,Бедняга из бедняг.Когда вино раз пять сквозь залПрошлось вдоль всех столов,Хозяин очень тихо всталИ так стоял без слов.В его руке бокал винаДрожал. И он дрожал:— Россия, господа… Она…До дна!.. — И зарыдал.И я поверил вдруг ему,Хотя, в конце концов,Не знал, кто он и почемуПокинул край отцов.Где он скитался тридцать лет,Чем занимался он,И справедливо или нетОн был сейчас прощен?Нет, я поверил не слезам, —Кто ж не прольет слезы! —А старым выцветшим глазам,Где нет уже грозы,Но, как обрывки облаков,Грозы последний след,Иных полей, иных снеговВдруг отразился свет;Прохлада волжского песка,И долгий крик с баржи,Неумолимая тоскаПо василькам во ржи.По песне, петой где-то там,Уже бог весть когда,А все бредущей по пятамВ Харбин, в Шанхай, сюда.Так плакать бы, закрыв лицо,Да не избыть тоски,Как обручальное кольцо,Что уж не снять с руки.………………………………………………….Все было дальше, как всегда,Стук вилок и ножей,И даже слово «господа»Не странно для ушей.И сам хозяин, как ножомПроткнувший грудь мою,Стал снова просто стариком,Всплакнувшим во хмелю.Еще кругом был пир горой,Но я сидел в углу,И шла моя душа босойПо битому стеклуК той женщине, что я видалВсегда одну, одну,К той женщине, что покидалЯ, как беглец страну,Что недобра была со мной,Любила ли — бог весть…Но нету родины второй,Одна лишь эта есть.А может, просто судеб судЕсть меж небес и вод,И там свои законы чтутИ свой законов свод.И на судейском том столеЕсть век любить законТу женщину, на чьей землеТы для любви рожден.И все на той земле не так,То холод, то пурга…За что ж ты любишь, а, земляк,Березы да снега?…………………………………………….А в доме открывался бал;Влетев во все углы,За вальсом вальс уже скакал,Цепляясь за столы.Давно зарывший свой талант,Наемник за сто иен,Тапер был старый музыкант —Комок из вспухших вен.Ночь напролет сидел я с ним,Лишь он мне мог помочь,Твоим видением томимЯ был всю эту ночь.Был дом чужой, и зал чужой,Чужой и глупый бал,А он всю ночь сидел со мнойИ о тебе играл.И, как изгнанник, слушал я,Упав лицом на стол,И видел дальние краяИ пограничный столб.И там, за ним, твое лицоОпять, опять, опять…Как обручальное кольцо,Что уж с руки не снять.Я знаю, ты меня самаПыталась удержать,Но покаянного письмаМне не с кем передать.И, все равно, до стран чужихТвой не дойдет ответ,Я знаю, консулов твоихТут не было и нет.Но если б ты смогла понятьОтчаянье мое,Не откажись меня принятьВновь в подданство твое.

Чтобы никогда не думала,Что ты связан с ней порукою,Чтоб нет-нет да вдруг и дунулоНеожиданной разлукою.Чтобы так и не увиделаРасставанья невозможности,Чтобы никогда не выдалаАттестат благонадежности.Чтоб ты был тропою около,А не мостовою хоженой,Чтоб могла держать, как сокола,Лишь на рукавице кожаной.Чтоб с тобой, сдержав дыхание,Шла как со свечой рискованной,Чтобы было это зданиеОт огня не застраховано.

Как много чемодан потертый можетСказать нам о хозяине своем,Где он бывал и как им век свой прожит,Тяжел он или легок на подъем!Мы в юности отправились в дорогу,Наш чемодан едва набит на треть,Но стоит нам немного постареть,Он начинает пухнуть понемногу.Его мы все нежнее бережем,Мы обрастаем и вторым и третьим,В окно давно уж некогда смотреть нам,Нам только б уследить за багажом.Свистят столбы, летят года и даты.Чужие лица, с бляхой на груди,Кряхтя, за нами тащат позадиНаш скарб, так мало весивший когда-то.

Когда в последний путьТы отправляешь друга,Есть в дружбе, не забудь,Посмертная услуга:Оружье рядом с нимПусть в землю не ложится,Оно еще с другимУспеет подружиться.Но флягу, что с ним дниИ ночи коротала,Над ухом ты встряхни,Чтоб влага не пропала,И, коль ударит в дноЗеленый хмель солдатский, —На два глотка виноТы раздели по-братски.Один глоток отпей,В земле чтоб мертвым спалосьИ дольше чтоб по нейЖивым ходить осталось.Оставь глоток второйИ, прах предав покою,С ним флягу ты зарой,Была чтоб под рукою.Чтоб в день победы смогКак равный вместе с намиОн выпить свой глотокХолодными губами.

Ты помнишь, как наш город бушевал,Как мы собрались в школе на рассвете,Когда их суд в Бостоне убивал —Антифашистов Сакко и Ванцетти;Как всем фашистам отомстить за нихМы мертвым слово пионеров далиИ в городе своем и в ста другихИх именами улицы назвали.Давным-давно в приволжском городкеТабличку стерло, буквы откололо,Стоит все так же там, на уголке,На Сакко и Ванцетти наша школа.Но бывшие ее ученикиВ Берлине, на разбитом в пыль вокзале,Не долго адрес школы вспоминали,Углом сложили дымные листкиИ «Сакко и Ванцетти» надписали.Имперской канцелярии огнемНедаром мы тот адрес освещали;Два итальянских слова… Русский дом…Нет, судьи из Америки едва лиДождутся, чтоб мы в городке своемТу улицу переименовали!……………………………………………..Я вспомнил об этом в Италии,Когда, высоко над горами,Мы ночью над ней пролетали,Над первых восстаний кострами.Будь живы они, по примете,Повсюду, где зарева занялись,Мы знали б, что Сакко с ВанцеттиТам в скалах уже партизанили!И снова я вспомнил про это,Узнав в полумертвом Берлине,Что ночью в Италии где-тоНародом казнен Муссолини.Когда б они жили на свете,Всегда впереди, где опасней,Наверно бы Сакко с ВанцеттиЕго изловили для казни!Я вспомнил об этом сегодня,Когда в итальянской палатеХристьянский убийца и сводникСтрелял в коммуниста Тольятти.Нет, черному делу б не сбыться,Будь там он в мгновения эти —Наверно под локоть убийцуТолкнул бы товарищ Ванцетти!Предвидя живое их мужество,Я в мертвых ошибся едва ли, —Ведь их, перед будущим в ужасе,Назад двадцать лет убивали!Ведь их для того и покручеВ Бостоне судили заранее,Чтоб сами когда-нибудь дучеОни не судили в Милане.И на электрическом стулеЗатем их как раз и казнили,Чтоб, будь они живы, от пулиТольятти не заслонили.У нас, коммунистов, хорошая памятьНа все, что творится на свете;Напрасно убийца надеяться станетЗа давностью быть не в ответе…И сами еще мы здоровия стойкого,И в школу идут по утрам наши детиПо улице Кирова,Улице Войкова,По улице Сакко — Ванцетти.

Трубка после обеда,Конец трудового дня.Тихая победаДомашнего огня.Крыши над головоюРук веселых твоих —Над усталой толпоюВсех скитаний моих.Дров ворчанье,Треск сучков,Не обращай вниманья,Я здоров.Просто я по привычке —Это сильней меня —Смотрю на живые стычкиДерева и огня.Огонь то летит, как бедствие,То тянется, как лишение,Похожий на путешествие,А может быть, на сражение.Похожий на чьи-то странствия,На трепет свечи в изгнании,Похожий на партизанскиеКостры на скалах Испании.Дров ворчанье,Треск сучков,Не обращай вниманья,Я здоров.Я просто смотрю, как пылают дрова.А впрочем, да, ты права.Сейчас я не здесь, я где-тоУ другого огня,У костра.Ну, а если как раз за этоТы и любишь меня. А?

Мой безымянный друг, ну как вы там?Как дышится под статуей Свободы?Кто там за вами ходит по пятам,Вас сторожит у выходов и входов?В какой еще вы список внесеныПо вздорным обвинениям в изменах,Сержант пехоты, ветеран войныС крестом за храбрость в битве при Арденнах?Где вы живете? В том же уголкеНью-Йорка, на своем 105-м стрите?Или, ища работы, налегкеИз Балтиморы в Питсбург колесите?Кто в стекла там влепляет бледный нос,Когда звоните вы из автоматов?Кто вслед за вами звездный шлет доносПод звезды всех Соединенных Штатов?А может, вас уж спрятала тюрьма,Но, и одна оставшись, мать не плачет, —Ни жалобы, ни просьбы, ни письма;Мать коммуниста — что-нибудь да значит.Как я желал бы знать, что в этом такИ что не так! Что с вами вот сегодня?Пришлите мне хоть, что вы живы, знак,Что вы свободны, если вы свободны.Ну, голубя нельзя за океан,Так выдумайте что-нибудь, пришлитеКакой-нибудь журнал или романИ слово «free» в нем ногтем подчеркните!Простого факта, что у вас есть другВ Москве, достаточно врагам в Нью-Йорке,Чтоб вас травить, ругая на все корки,Всю залежь клеветы сбывая с рук.Мы — коммунисты. В этом тайны нет.Они — фашисты. В этом тайны нет.Без всяких тайн, что мы воюем с ними,Ониже объявили на весь свет.Пусть тайной будет только ваше имя.Как им его хотелось бы узнать!В моем письме увидеть бы воочью…Но я пока стихи пошлю в печать,Им назло имя скрыв под многоточьем.Я знаю, как вы любите Нью-ЙоркС его Гудзоном, авеню, мостами,Таким, как есть, но главный ваш восторгЕму — тому, каким еще он станет.Каким он хочет, может, должен быть —Дверь в будущее, а не сейфов двери.К нему б вам только руки приложить!А вы еще приложите! Я верю.Тогда я вам на новый адрес вашПошлю письмо и в нем, взяв карандаш,На ваше имя громкое исправлюТри точки, что пока я молча ставлю.

Россия, Родина, тоска…Ты вся в дыму, как поле боя.Разломим хлеб на три куска,Поделимся между собою.Нас трое братьев. Говорят,Как в сказке, мы неодолимы.Старшой, меньшой и средний брат —Втроем идем мы в дом родимый.Идем, не прячась непогод.Идем, не ждя, чтоб даль светала.Мы путники. Уж третий годНам посохом винтовка стала.Наш дом еще далек, далек…Он там, за боем, там, за дымом,Он там, где тлеет уголекНа пепелище нелюдимом.Он там, где, нас уставши ждать,Босая на жнивье колючемВсе плачет, плачет, плачет мать,Все машет нам платком горючим.Как снег, был бел ее платок,Но путь наш долог, враг упорен,И стал от пыли тех дорог,Как скорбь, он черен, черен, черен…Нас трое братьев. Кто дойдет?Кто счет сведет долгам и ранам?Один из нас в бою падет,Как сноп, сражен железом бранным.Второй, израненный врагом,Окровавлен, в пути отстанетИ битв былых слепым певцом,Быть может, вдохновенно станет.Но невредимым третий братПридет домой, и дверь откроет,И материнский черный платВ крови врага стократ омоет.

У этого поезда плакать не принято. Штраф.Я им говорил, чтоб они догадались повесить.Нет, не десять рублей. Я иначе хотел, я был прав, —Чтобы плачущих жен удаляли с платформы за десять…Понимаете вы, десять самых последних минут,Те, в которые что ни скажи — недослышат,Те, в которые жены перчатки отчаянно мнут,Бестолковые буквы по стеклам навыворот пишут.Эти десять минут взять у них, пригрозить, что возьмут, —Они насухо вытрут глаза еще дома, в передней.Может, наше тиранство не все они сразу поймут,Но на десять минут подчинятся нам все до последней.Да, пускай улыбнется! Она через силу должна,Чтоб надолго запомнить лицо ее очень спокойным.Как охранная грамота, эта улыбка нужнаВсем, кто хочет привыкнуть к далеким дорогам и войнам.Вот конверты, в пути пожелтевшие, как сувенир, —Над почтовым вагоном семь раз изменялась погода, —Шахматисты по почте играют заочный турнир,По два месяца ждут от партнера ответного хода.Надо просто запомнить глаза ее, голос, пальто —Все, что любишь давно, пусть хоть даже ни за что ни про что,Надо просто запомнить и больше уже ни на чтоНе ворчать, когда снова застрянет в распутицу почта.И домой возвращаясь, считая все вздохи колес,Чтоб с ума не сойти, сдав соседям себя на поруки,Помнить это лицо без кровинки, зато и без слез,Эту самую трудную маску спокойной разлуки.На обратном пути будем приступом брать телеграф.Сыпать молнии на Ярославский вокзал, в управленье.У этого поезда плакать не принято. Штраф.— Мы вернулись! Пусть плачут. Снимите свое объявленье.

Мы не боимся суткиПодряд пропить до новых.Здоровые рассудкиЖивут в телах здоровых.Кто пьет — пусть не тощает,Уж лучше пусть толстеет,А тот, кто угощает,Пусть честно богатеет.А кто, наперекор нам,Вдруг встанет на дороге,Пусть, как завистник черный,Скорей уносит ноги!Пусть те, кого мы любим,Живут, как мы желаем!И те, кого не любим,Живут, как мы желаем!

Я знаю, здесь мои стихи живутВ прекрасном Вашем переводе.И будут жить, покуда жены ждутТех, кто в походе.Уж четверть века пушки бьют и бьют!И вдовы на могилы ходят,И, ждя живых, мои стихи живутВ прекрасном Вашем переводе.Скорей бы наступил тот годНа длительном пути к свободе,Когда стихи, как люди, свой походЗакончат в Вашем переводе.Пусть в этот день, когда уже не ждутС войны людей и — тишина в природе,Мои стихи, легко вздохнув, умрутВ прекрасном Вашем переводе.

То недосугсамих себячинить,То в спешкечью-то гибель провороним.Не оттого ль такчастои хороним,Что некогда друг другахоронить.

Я вдруг сегодня вспомнил Сан-Франциско,Банкет на двадцать первом этажеИ сунутую в руки мне записку,Чтоб я с соседом был настороже.Сосед — владелец здешних трех газет —Был тигр, залезший телом в полосатыйКостюм из грубой шерсти рыжеватой,Но то и дело из него на светВдруг вылезавший вычищенной пастойТигриною улыбкою зубастойИ толстой лапой в золотой шерсти,Подпиленной на всех когтях пяти.Наш разговор с ним, очень длинный, трезвый,Со стороны, наверно, был похожНа запечатанную пачку лезвий,Где до поры завернут каждый нож.В том, как весь вечер выдержал он стойкоСо мной на этих вежливых ножах,Была не столько трезвость, сколько стойкаПеред прыжком в газетных камышах;Недаром он приполз на мягких лапахНа красный цвет и незнакомый запах!И сколькими б кошачьими кругамиБеседа всех углов ни обошла,Мы молча встали с ним из-за столаТем, кем и сели за него, — врагами.…………………………………….И все-таки я вспомнил через годНичем не любопытный этот вечер, —Не потому ли, что до нашей встречиЯ видел лишь последний поворотТигриных судеб на людских судах,Где, полиняв и проиграв все игры,Шли за решетку пойманные тигры,Раздавливая ампулы в зубах!А он был новый, наглый, молодой.Наверно, и они такими были,Когда рейхстаг зажгли своей рукойИ в Лейпциге Димитрова судили.Горит, горит в Америке рейхстаг,И мой сосед в нем факельщик с другими,И чем пожар сильней, тем на устахВсе чаще, чаще слышно его имя.Когда, не пощадив ни одного,Народов суд их позовет к ответу,Я там, узнав его при встрече этой,Скажу: я помню молодость его!

Всегда назад столбы летят в окне.Ты можешь уезжать и возвращаться,Они опять по той же сторонеК нам в прошлое обратно будут мчаться.Я в детстве мог часами напролетСмотреть, как телеграммы пролетают:Телеграфист их в трубочку скатает,На провод их наденет и пошлет.В холодный тамбур выйдя нараспашку.Я и теперь, смотря на провода,Слежу, как пролетает иногдаЗакрученная в трубочку бумажка.

Твой голос поймал я в Смоленске,Но мне, как всегда, не везло —Из тысячи слов твоих женскихУслышал я только: алло!Рвалась телефонная ниткаНа слове три раза подряд,Оглохшая телефонисткаУстало сказала: «Бомбят».А дальше летели недели,И так получилось само —Когда мы под Оршей сидели,Тебе сочинил я письмо.В нем много написано было,Теперь и не вспомнишь всего.Ты б, верно, меня полюбила,Когда б получила его.В ночи под глухим Могилевом —Уж так получилось само,Иначе не мог я — ну, словом,Пришлось разорвать мне письмо.Всего, что пережито былоВ ту ночь, ты и знать не могла.А верно б, меня полюбила,Когда бы там рядом была.Но рядом тебя не случилось,И порвано было письмо,И все, что могло быть, — забылось,Уж так получилось само.Нарочно писать ведь не будешь,Раз горький затеялся спор;Меня до сих пор ты не любишь,А я не пишу до сих нор.

В разлуке были. Смерть видали.Привыкли к скрипу костылей.Свой дом своей рукой сжигали.В последний путь несли друзей.Того, кем путь наш честно прожит,Согнуть труднее, чем сломать.Чем, в самом деле, жизнь нас может,Нас, все видавших, испугать?И если нет других путей,Мы сами вновь пойдем в сраженья,Но наших судеб повтореньяНе будет в судьбах сыновей!

 

Стекло тысячеверстной толщиныРазлука вставила в окно твоей квартиры,И я смотрю, как из другого мира,Мне голоса в ней больше не слышны.Вот ты прошла, присела на окне,Кому-то улыбнулась, встала снова,Сказала что-то… Может, обо мне?А что? Не слышу ничего, ни слова…Какое невозможное страданьеОпять, уехав, быть глухонемым!Но что, как вдруг дана лишь в оправданьеНа этот раз разлука нам двоим?Ты помнишь честный вечер объясненья,Когда, казалось, смеем все сказать…И вдруг — стекло. И только губ движенье,И даже стука сердца не слыхать.

Как служил солдатСлужбу ратную,Службу ратную,Службу трудную.Двадцать лет служил,Да еще пять лет, —Генерал-аншефЕму отпуск дал.Как пришел солдатВо родимый дом,Вся-то грудь в крестах,Сам седой как лунь,На крыльце стоитМолода жена —Двадцати годовСловно не было.Ни морщинки нетНа щеках ее,Ни сединки нетВ косах девичьих,Посмотрел солдатНа жену свою,И сказал солдатСлово горькое:— Видно, ты, жена,Хорошо жила,Хорошо жила,Не состарилась! —Как в ответ с крыльцаГоворит она,Говорит она,Сама плачет вся:— Не жена твояЯ законная,А я дочь твоя,Дочь сиротская.А жена твояПятый год лежитВо сырой землеПод березонькой.Как вошел в избу,Сел за стол солдат,Зелена винаПриказал подать.Пьет всю ночь солдат.По седым усамТо ль вино течет,То ли слезоньки.

Сколько б ни придумывал фамилийМертвым из моих военных книг,Все равно их в жизни хоронили.Кто-то ищет каждого из них.Женщина из Тулы ищет брата,Без вести пропавшего в Крыму.Видел ли я сам того солдатаВ час, когда явилась смерть к нему?И в письме из Старого Оскола,То же имя вычитав из книг,Детскою рукою пишет школа —Не ее ли это ученик?Инвалид войны из той же ротыПо приметам друга узнает, —Если сохранилось его фото,Просит переснять.И деньги шлет.А в четвертом, кратком, из Тагила,Просят только верный адрес дать:Сын к отцу желает на могилу,Не успев при жизни повидать…Взял я русское простое имя,Первое из вспомнившихся мне,Но оно закопано с другимиСлишком много раз на той войне.На одну фамилию — четыреГолоса людских отозвалось…Видно, чтобы люди жили в мире,Нам дороже всех платить пришлось!Получаю письма… получаю…Снова, виноватый без вины,На запросы близких отвечаюДвадцать лет, —как политрук с войны…

Семь километров северо-западнее Баин-БуртаИ семь тысяч километров юго-восточней Москвы,Где вчера еще били полотняными крыльями юрты, —Только снег заметает обгорелые стебли травы.Степи настежь открыты буранам и пургам.Где он, войлочный город, поселок бессонных ночей,В честь редактора названный кем-то из нас Ортенбургом,Не внесенный на карты недолгий приют москвичей?Только круглые ямы от старых бомбежек,Только сломанный термос, забытый подарок жены;Волки нюхают термос, находят у снежных дорожекПепел писем, которые здесь сожжены.Полотняный и войлочный, как же он сдался без бою,Он, так гордо, как парусник, плывший сквозь эти пески?Может, мы, уезжая, и город забрали с собою,Положили его в вещевые мешки?Нам труднее понять это в людных, огромных, —Как возьмешь их с собою — дома, магазины, огни.Да, и все-таки мы, уезжая, с собою берем ихИ, вернувшись, их ставим не так, как стояли они.Тут, в степи, это легче, тут все исчезает и тает,След палатки с песчаным, травой зарастающим швом,Может, в этом и мужество, — знать, что следы заметает,Что весь мир умещается в нашем мешке вещевом?