Стихи Степана Щипачева

На свете есть два непохожих сердцаНе примирить им помыслы свои:От одного огня им не согреться,Не захмелеть им от одной любви. У каждого из них свои законы,Свои обычаи, свой суд и бог.Одно живет для верности влюбленной,Другое — для исканий и тревог. Нет хуже, если эти два созданья,Случайно заплутавших в темноте,Хотя б на краткий срок сведет желаньеБеспечное в природной слепоте. Одно из них наплачется жестокоОт злой обиды за мечты своиИ долго будет мерзнуть одинокоВ холодном доме собственной любви. Другому горем станет эта ревность,Тягучая, как черная смола,И даже нежная святая верностьЕму, как камень, станет тяжела. Им вместе быть не нужно ни минуты:Они друг друга изведут тоской.Они из разных стран. Но почему-тоОдно к другому тянется порой.

Он в это утро, далеко от дома,дошел до самого конца войны.Он в стольких битвах не оглох от грома,а вот сейчас оглох от тишины.Он, улыбаясь, жмурится от света,еще пропахший дымом, весь в пыли:«Так вот она, товарищи, победа,так вот когда мы до нее дошли!»Вседневно смерть глаза его видали.Но он сумел и смерть столкнуть с пути.Суровые солдатские медалиблестят от солнца на его груди.Ведь это он из Эльбы черпал воду,своим помятым котелком звеня…И вспомнил он товарищей по взводу,что не дошли до праздничного дня,и вспомнил он о Родине. И мог лине вспомнить! Как она сейчас близка!Пусть ни в какие не видна бинокли,—не к ней ли уплывают облака?Она сейчас, как о любимом сыне,салютным громом говорит о нем, о нем,кто на плечах могучих вынесвсю тяжесть битв, не дрогнув под огнем.

Опять погода завернула круто. Над Шушенским ни месяца, ни звёзд. Из края в край метелями продута, Лежит Сибирь на много тысяч вёрст. Ещё не в светлых комнатах истпарта, Где даты в памяти перебирай, А только обозначенным на картах Найдёшь далёкий Минусинский край. Ещё пройдут десятилетья горя До мокрого рассвета в октябре, И пушки, те, что будут на «Авроре», Железною рудой лежат в горе. Горит свеча, чуть-чуть колеблет тени. Село до ставней вьюги замели. Но здесь, где трудится, где мыслит Ленин Здесь, в Шушенском, проходит ось земли Уж за полночь, окно бело от снега, А он всё пишет, строчки торопя. Сквозь вьюги девятнадцатого века, Двадцатый век, он разглядел тебя. Он знает, видит, в чём России сила И чем грядущее озарено. Пускай ещё не высохли чернила, Словам уже бессмертие дано …

И, жизнь охраняя и павших покой,любви всенародной достоин,стоит Севастополь над синью морской –строитель и воин.

Урал. Он лёг в мою строкуВо всю длину, размашисто и строго.Он Азиатскому материкуПришёлся каменным порогом,Ему известен мамонта скелетВ грунтах промёрзлых. Ливнями, ветрамиЕго точили миллионы лет,Чтобы строкою засверкали грани.Железо, никель, хромовые рудыЯ трону словом, рифму им найду.Недаром в копях камень изумрудныйЗелёным глазом смотрит в темноту.Урал запутает тропою лосей,Черникой спелой потчевать начнёт,Блеснёт меж сосен речкой Сосьвой,В теснине речкой Вишерой блеснёт.До светлой тучки ледником достанет,В озёра глянет, в стих войдёт таким.Он весь пропах лесами и цветамиИ горьковатым дымом заводским.

Есть книги, как дождик по крышам,как милый приветливый кров,и книги, которые дышатпростором на стыке ветров.Счастливые книги, в которыхнесмолкшее время хранити гул орудийный «Авроры»,и гул, где взрывали гранит…Есть книги. В них битв и салютовсуровый и радужный громеще не рожденные людиуслышат в далеком своём.

Забыть ли блеск твоих глаз,Рук твоих жарких кольцо,Если сквозь слезы не разЯ видел твое лицо.Что б ни было впереди,Приди любая беда,Ты болью в моей грудиОстанешься навсегда.

В упор нацелены ружья,но головы не клонятся вниз.Два залпа — и долго кружитсяоблако вспугнутых птиц. Сплошные вороньи крылья…Ядрен уральский мороз.И мертвых рогожей накрыли,чтоб мертвым не видеть звезд.

Лютее медведя зима задирала,сыпалась, белая, на башлыки.Полк отступал по лесам Урала;мерзлую хвою сбивали штыки. Сыпались звезды, да иглы звенели.В уральских снегах заблудились леса.Метель подбивала подолы шинелей,мертвым пылила в глаза. По белым ресницам смертью подуло,но командир впереди полка.Он и в шинели остался сутулым —таким, как стоял у станка. Свистела, дымилась метель над бойцами,все замела, чтобы им не пройти.Только кровинкою малою знамясквозь вьюгу виднелось еще впереди.

Со мною в детстве нянчились не шибко.Еще по снегу, мартовской порой,я бегал, рваный, босоногий, в цыпках,а грелся у завалинки сырой. Потом отдали в батраки. Желтела,в рожок играла осень у окон.И как вставать утрами не хотелось!Был короток батрацкий сладкий сон. Редел туман, и луч скользил по кровлям,и занимались облаков края,и солнце над мычанием коровьимвставало заспанное, как и я. Напившись чаю в горнице, бывало,хозяин спит, а нас, бывало так,что и заря нередко заставаланад книжкой, купленною за пятак, Потом — фронты.Не раз, когда над строемлетел сигнал тревоги боевой,вставало солнце, красное, сырое,над мокрою таврической травой. И мы с размаху сталь в крови купали.Так надо было, мы на то и шли:мы шашками дорогу прорубали,неся мечту о будущем земли.

Махновцы уходили от погони.В местечко красные вошли, пыля,и у крыльца привязанные кони,роняя пену, грызли тополя. Позвякивали стремена, уздечки,и девочка одиннадцати летпо улице ожившего местечкашла и буденновцам махала вслед. Все глуше, глуше цокали подковыи слышались уже из тишины.Сквозь легкий шум собранья заводскогоприслушаться — они сейчас слышны. Чуть дрогнув бровью, худенькая, всталанад резким председательским звонком —не девочка в местечке захудалом —партийка на собранье заводском. Ее привел сюда сквозь столько летнемеркнущий красноармейский след.

У взводного бинталой кровью промок.Он гильз неостывшихструится дымок. Опять поднялись,и опять залегли,опять на локтяхпод огнем поползли. «За власть Сове…»Наган упал к ногам.Пуля перешибласлово пополам. Лежит комиссарна холодном снегу,упав на бегуголовою к врагу. Но слово коммунистапуля не берет.Не встанет он, безусый,но слово живет. Его подхватилиживые голоса,живые, молодые,горячие сердца. Чтоб стало это словоделами греметь,чтоб юных не оплакивалатраурная медь.

Как будто вчера на городбалтийские дули ветра,и гул орудийный с «Авроры»катился как будто вчера.Ничто не затмило над векомтой ночи далекой огни.Шел дождь вперемешку со снегом,и капли стекали с брони.Костры темноту лизали,их свет красноватый не мерк.А в Смольном, в актовом зале,шапки летели вверхи гром овации бурнойкатился обвалами с гор.Великий Ленин с трибуныруку в века простер.

Октябрь…Двадцать шестое…Зал аплодируетстоя. Полны все ярусы, все балконы.Рабочие кепки…Шинели фронтовиков…В президиумевсем знакомыеМалышев, Вайнер, Хохряков*. Ложатся слова, как истории грани.Оратор в тужурке, в пимах.На улицеранняяпоземкой метет зима. Над городомв звездах морозной ночисклонилось небо широким плечом,и Вайнер, трибун и любимец рабочих,выйдет на улицу, разгорячен. Поземке бежать с ним рядом.Колючему ветру касаться щек…Знамена красногвардейских отрядовпулями не пробиты еще. Еще не оплакивала верхисетцеву братской могилы трубная медь,и Вайнера жаркое сердцепо-прежнему хочет дерзать и сметь. И Малышева у Златоустаеще засада не подстерегла.Он выйдет под звезды тусклые,свернет на улицу от угла. Ему шагать, не сутулиться.Он эту улицу знает давно,не знает только, что этой улицебудет имя его дано. Еще колчаковцы с рук не сдиралиперчатки кровавые кожи живой,и правда рабочая на Уралеходит с поднятой головой. Она сегодня за все в ответе,Советской власти вручая права.Гуляет по залу балтийский ветер.Матрос Хохряков бросает слова: «Восстание», «Ленин», «рабочий класс».Он в черном бушлате, широкоплечий.Зал снова поднялся.Словам навстречусияют тысячи глаз.

Тебе исполнилось сегодня тридцать восемь.И может быть, хоть с виду весела,ты с грустью думаешь: подходит осень,а там — зима белым-бела. А может, и не думаешь про это —немало всяких у тебя забот.Дай бог тебе большое бабье летои осень ясную, когда она придет.

Опять тревожно, больно сердцу сталои я не знаю, чем помочь ему.Опять старуха ревность нашепталачёрт знает что рассудку моему:чтоб я ни поцелуям, ни слезам,ни гневным оправданиям не верил,ходил бы по твоим следам —и на её аршин всё мерил.У ревности душа темна.Опасная советчица она.

Как повяжешь галстук,Береги его:Он ведь с красным знаменемЦвета одного.А под этим знаменемВ бой идут бойцы,За отчизну бьютсяБратья и отцы. Как повяжешь галстук,Ты – светлей лицом…На скольких ребятахОн пробит свинцом!..Пионерский галстук –Нет его родней!Он от юной кровиСтал еще красней. Как повяжешь галстук,Береги его:Он ведь с красным знаменемЦвета одного.