Стихи Бориса Рыжого

Оркестр играет на трубе.И ты идёшь почти вслепуюот пункта А до пункта Бпод мрачную и духовую.Тюрьма стеной окружена.И гражданам свободной волиоттуда музыка слышна.И ты поморщился от боли.А ты по холоду идёшьв пальто осеннем нараспашку.Ты папиросу достаёшьи хмуро делаешь затяжку.Но снова ухает труба.Всё рассыпается на частиот пункта Б до пункта А.И ты поморщился от счастья.Как будто только что убёг,зарезал суку в коридоре.Вэвэшник выстрелил в висок,и ты лежишь на косогоре.И путь-дорога далека.И пахнет прелою листвою.И пролетают облаканад непокрытой головою.

В кварталах дальних и печальных, что утром серы и пусты, где выглядят смешно и жалко сирень и прочие цветы, есть дом шестнадцатиэтажный, у дома тополь или клен стоит ненужный и усталый, в пустое небо устремлен, стоит под тополем скамейка, и, лбом уткнувшийся в ладонь, на ней уснул и видит море писатель Дима Рябоконь.Он развязал и выпил водки, он на хер из дому ушёл, он захотел уехать к морю, но до вокзала не дошёл. Он захотел уехать к морю, оно — страдания предел. Проматерился, проревелся и на скамейке захрапел.Но море сине-голубое, оно само к нему пришло и, утреннее и родное, заулыбалося светло. И Дима тоже улыбнулся. И, хоть недвижимый лежал, худой, и лысый, и беззубый, он прямо к морю побежал.Бежит и видит человека на золотом на берегу. А это я никак до моря доехать тоже не могу — уснул, качаясь на качели, вокруг какие-то кусты. В кварталах дальних и печальных, что утром серы и пусты.

Рейн Евгений Борисыч уходит в ночь,в белом плаще английском уходит прочь. В черную ночь уходит в белом плаще,вообще одинок, одинок вообще. Вообще одинок, как разбитый полк:ваш Петербург больше похож на Нью-Йорк. Вот мы сидим в кафе и глядим в окно:Рыжий Б., Леонтьев А., Дозморов О. Вспомнить пытаемся каждый любимый жест:как матерится, как говорит, как ест. Как одному: «другу», а двум другимон «Сапожок» подписывал: «дорогим». Как говорить о Бродском при нем нельзя.Встал из-за столика: не провожать, друзья. Завтра мне позвоните, к примеру, в час.Грустно и больно: занят, целую вас!

Над саквояжем в черной аркевсю ночь играл саксофонист.Бродяга на скамейке в паркеспал, постелив газетный лист. Я тоже стану музыкантоми буду, если не умру,в рубашке белой с черным бантомиграть ночами на ветру. Чтоб, улыбаясь, спал пропойцапод небом, выпитым до дна, —спи, ни о чем не беспокойся,есть только музыка одна.

Приобретут всеевропейский лоскСлова трансазиатского поэта,Я позабуду сказочный СвердловскИ школьный двор в районе Вторчермета. Но где бы мне ни выпало остыть,В Париже знойном, Лондоне промозглом,Мой жалкий прах советую зарытьНа безымянном кладбище свердловском. Не в плане не лишенной красоты,Но вычурной и артистичной позы,А потому что там мои кенты,Их профили на мраморе и розы. На купоросных голубых снегах,Закончившие ШРМ на тройки,Они споткнулись с медью в черепахКак первые солдаты перестройки. Пусть Вторчермет гудит своей трубой,Пластполимер пускай свистит протяжно.А женщина, что не была со мной,Альбом откроет и закурит важно. Она откроет голубой альбом,Где лица наши будущим согреты,Где живы мы, в альбоме голубом,Земная шваль: бандиты и поэты.

Я на крыше паровоза ехал в город Уфалейи обеими руками обнимал моих друзей —Водяного с Черепахой, щуря детские глаза.Над ушами и носами проплывали небеса.Можно лечь на синий воздух и почти что полететь,на бескрайние просторы влажным взором посмотреть:лес налево, луг направо, лесовозы, трактора.Вот бродяги-работяги поправляются с утра.Вот с корзинами маячат бабки, дети-грибники.Моют хмурые ребята мотоциклы у реки.Можно лечь на теплый ветер и подумать-полежать:может, правда нам отсюда никуда не уезжать?А иначе даром, что ли, желторотый дуралей —я на крыше паровоза ехал в город Уфалей?И на каждом на вагоне, волей вольною пьяна,«Приму» ехала курила вся свердловская шпана.

Гриша-поросенок выходит во двор,в правой руке топор.«Всех попишу, — начинает онтихо, потом орет:падлы!» Развязно со всех сторонобступает его народ. Забирают топор, говорят «ну вот!»,бьют коленом в живот.Потом лежачего бьют.И женщина хрипло кричит из окна:они же его убьют.А во дворе весна. Белые яблони. Облакасиние. Ну, пока,молодость, говорю, прощай.Тусклой звездой освещай мой путь.Все, и помнить не обещай,сниться не позабудь. Не печалься и не грусти.Если в чем виноват, прости.Пусть вечно будет твое лицоосвещено весной.Плевать, если знаешь, что было сомной, что будет со мной.

На окошке на фоне закатадрянь какая-то желтым цвела.В общежитии жиркомбинатанекто Н., кроме прочих, жила. В полулегком подпитьи являясь,я ей всякие розы дарил.Раздеваясь, но не разуваясь,несмешно о смешном говорил. Трепетала надменная бровка,матерок с алой губки слетал.Говорить мне об этом неловко,но я точно стихи ей читал. Я читал ей о жизни поэта,четко к смерти поэта клоня.И за это, за это, за это, за этоэта Н. целовала меня. Целовала меня и любила,разливала по кружкам вино.О печальном смешно говорила.Михалкова ценила кино. Выходил я один на дорогу,чуть шатаясь, мотор тормозил.Мимо кладбища, цирка, острога,вез меня молчаливый дебил. И грустил я, спросив сигарету,что, какая б любовь ни была,я однажды сюда не приеду.А она меня очень ждала.

Я пройду, как по Дублину Джойс,сквозь косые дожди проливныеприблатненного города, сквозьвсе его тараканьи пивные. Чего было, того уже нет,и поэтому очень печально —написал бы наивный поэт,у меня получилось случайно. Подвозили и наркотик к пяти,а потом до утра танцевали,и кенту с портаком “ЛЕБЕДИ”неотложку в ночи вызывали. А теперь кто дантист, кто говнои владелец нескромного клуба.Идиоты. А мне всё равно.Обнимаю, целую вас в губы. Да иду, как по Дублину Джойс,Дым табачный вдыхая до боли.Here I am not loved for my voice,I am loved for my existence only.

Зелёный змий мне преградил дорогук таким непоборимым высотам,что я твержу порою: слава богу,что я не там. Он рек мне, змий, на солнце очи щуря:вот ты поэт, а я зелёный змей,закуривай, присядь со мною, керя,водяру пей; там наверху вертлявые драконыпускают дым, беснуются — скоты,иди в свои промышленные зоны,давай на «ты». Ступай, он рек, вали и жги глаголомсердца людей, простых Марусь и Вась,раз в месяц наливаясь алкоголем,неделю квась. Так он сказал, и вот я здесь, ребята,в дурацком парке радуюсь цветами девушкам, а им того и надо,что я не там.

Так я понял: ты дочь моя, а не мать,только надо крепче тебя обнятьи взглянуть через голову за окно,где сто лет назад, где давным-давносопляком шмонался я по дворуи тайком прикуривал на ветру,окружен шпаной, но всегда один —твой единственный, твой любимый сын. Только надо крепче тебя обнятьи потом ладоней не отниматьсквозь туман и дождь, через сны и сны.Пред тобой одной я не знал вины. И когда ты плакала по ночам,я, ладони в мыслях к твоим плечамприжимая , смог наконец понять,понял я: ты дочь моя, а не мать. И настанет время потом, потом —не на черно-белом, а на цветномфото, не на фото, а наявуточно так же я тебя обниму. И исчезнут морщины у глаз, у рта,ты ребенком станешь — о, навсегда! —с алой лентой, вьющейся на ветру.…Когда ты уйдешь, когда я умру.

Не вставай, я сам его укрою,спи, пока осенняя звездасветит над твоею головоюи гудят сырые провода. Звоном тишину сопровождают,но стоит такая тишина,словно где-то четко понимают,будто чья-то участь решена. Этот звон растягивая, сновастягивая, можно разглядетьмузыку, забыться, вставить слово,про себя печальное напеть. Про звезду осеннюю, дорогу,синие пустые небеса,про цыганку на пути к острогу,про чужие чёрные глаза. И глаза закрытые Артемавидят сон о том, что навсегдая пришел и не уйду из дома…И горит осенняя звезда.

Помнишь дождь на улице Титова,что прошел немного погодяпосле слёз и сказанного слова?Ты не помнишь этого дождя! Помнишь, под озябшими кустамимы с тобою простояли час,и трамваи сонными глазаминехотя оглядывали нас? Озирались сонные трамваи,и вода по мордам их текла.Что ещё, Иринушка, не знаю,но, наверно, музыка была. Скрипки ли невидимые пели,или что иное, если взятьдвух влюблённых на пустой аллее,музыка не может не играть. Постою немного на пороге,а потом отчалю навсегдабез музыки, но по той дороге,по которой мы пришли сюда. И поскольку сердце не забыловзор твой, надо тоже не забытьпоблагодарить за все, что было,потому что не за что простить.

Отмотай-ка жизнь мою назади ещё назад:вот иду я пьяный через сад,осень, листопад. Вот иду я: девушка с весломслева, а с ядром —справа, время встало и стоит,а листва летит. Все аттракционы на замке,никого вокруг,только слышен где-то вдалекерепродуктор-друг. Что поёт он, чёрт его поймёт,что и пел всегда:что любовь пройдёт, и жизнь пройдёт,пролетят года. Я сюда глубоким старикомнекогда вернусь,погляжу на небо, а потомпо листве пройдусь. Что любовь пройдёт, и жизнь пройдёт,вяло подпою,ни о ком не вспомню, старый чёрт,бездны на краю.

Вышел месяц из тумана —и на много летнад могилою Романасиний-синий свет. Свет печальный, синий-синий,лёгкий, неземнойнад Свердловском, над Россией,даже надо мной. Я свернул к тебе от скуки,было по пути,с папироской, руки в брюки,говорю: прости. Там, на ангельском допросевсякий виноват,за фитюли-папиросыне сдавай ребят. А не то, Роман, под звукизолотой трубыза спины закрутят рукиангелы-жлобы. В лица наши до рассветанаведут огни,отвезут туда, где этоделают они. Так и мы сойдём с экрана, —не молчи в ответ.Над могилою Романатолько синий свет.

— Господи, это я мая второго дня.— Кто эти идиоты?— Это мои друзья.На берегу реки водка и шашлыки, облака и русалки.— Э, не рви на куски. На кусочки не рви, мерзостью назови, ад посули посмертно, но не лишай любви високосной весной, слышь меня, основной!— Кто эти мудочёсы?— Это — со мной!

Еще не погаснет жемчужинсоцветие в городе том,а я просыпаюсь, разбужен протяжным фабричным гудком. Идет на работу кондуктор,шофер на работу идет.Фабричный плохой репродукторогромную песню поет. Плохой репродуктор фабричный,висящий на красной трубе,играет мотив неприличный,как будто бы сам по себе. Но знает вся улица наша,а может, весь микрорайон:включает его дядя Паша,контужен фугаскою он. А я, собирая свой ранец,жуя на ходу бутерброд,пускаюсь в немыслимый танецизвестную музыку под. Как карлик, как тролль на базаре,живу и пляшу просто так.Шумите, подземные твари,покуда я полный мудак. Мутите озерные воды,пускайте по лицам мазут.Наступят надежные годы,хорошие годы придут. Крути свою дрянь, дядя Паша,но лопни моя голова,на страшную музыку вашупрекрасные лягут слова.

Дядя Саша откинулся. Вышел во двор.Двадцать лет отмотал: за раскруткой раскрутка.Двадцать лет его взгляд упирался в забор.Чай грузинский ходила кидать проститутка. — Народились, пока меня не было, бля, —обращается к нам, улыбаясь, — засранцы!Стариков помянуть бы, чтоб пухом земля,но пока будет музыка, девочки, танцы. Танцы будут. Наденьте свой модный костюмдвадцатилетней давности, купленный с куша.Опускайтесь с подружкой в кабак, словно в трюм,пропустить пару стопочек пунша. Танцы будут. И с финкой Вы кинетесь надвух узбеков, «за то, что они спекулянты».Лужа крови смешается с лужей вина,издеваясь, Шопена споют музыканты. Двадцать лет я хожу по огромной стране,где мне жить, как и Вам, довелось, дядя Саша,и все четче, точней вспоминаются мнеВаш прелестный костюм и улыбочка Ваша. Вспоминается мне этот маленький двор,длинноносый мальчишка, что хнычет, чуть тронешь.И на финочке Вашей красивый узор:— Подарю тебе скоро (не вышло!), жиденыш.

Молодость мне много обещала,было мне когда-то двадцать лет.Это было самое начало,я был глуп, и это не секрет. Это, — мне хотелось быть поэтом,но уже не очень, потому ??что не заработаешь на этоми цветов не купишь никому. Вот и стал я горным инженером,получил с отличием диплом.Не ходить мне по осенним скверам,виршей не записывать в альбом. В голубом от дыма ресторанеслушать голубого скрипача,денежки отсчитывать в кармане,развернув огромные плеча. Так не вышло из меня поэта, ??и уже не выйдет никогда.Господа, что скажете на это?Молча пьют и плачут господа. Пьют и плачут, девок обнимают,снова пьют и всё-таки молчат,головой тонически качают,матом силлабически кричат.

Молодость, свет над башкою, случайные встречи.Слушает море под вечер горячие речи,чайка кричит и качается белый корабль —этого вечера будет особенно жаль. Купим пиджак белоснежный и белые брюки,как в кинофильме, вразвалку подвалим к подруге,та поразмыслит немного, но вскоре решит:в августе этом пусть, ладно уж, будет бандит. Всё же какое прекрасное позднее лето.О удивление: как, у вас нет пистолета?Два мотылька прилетают на розовый светспички, лицо озаряющей. Кажется, нет. Спичка плывёт, с лица исчезает истома.Нет, вы не поняли, есть пистолет, только дома.Что ж вы не взяли? И чёрное море в ответгордо волнуется: есть у него пистолет! Есть пистолет, чёрный браунинг в чёрном мазуте.Браунинг? Врёте! Пойдёмте и не протестуйте,в небе огромном зажглась сто вторая звезда.Любите, Боря, поэзию? Кажется, да.

Ночь. Каптерка. Домино.Из второго цеха — гости.День рождения у Кости,и кончается вино:ты сегодня младший, брат,три литрухи и назад. И бегу, забыв весь свет,на меня одна надежда.В солидоле спецодежда.Мне почти семнадцать лет.И обратно — по грязи,с водкою из магази… Что такое? Боже мой!Два мента торчат у «скорой».Это шкафчик, о которыйбили Костю головой?Раз, два, три, четыре, пятьвсе — в машину, вашу мать. Зимний вечер. После днятрудового над могилойвпечатляюще унылойпочему-то плачу я:ну, прощай, Салимов К. У.Снег ложится на башку.

Ночь. Звезда. Милицанерыпарки, улицы и скверыобъезжают. Тлеют фарыиталийских «жигулей».Извращенцы, как кошмары,прячутся в тени аллей. Четверо сидят в кабине.Восемь глаз печально-синих.Иванов. Синицын. Жаров.Лейкин сорока двух лет,на ремне его «макаров».Впрочем, это пистолет. Вдруг Синицын: «Стоп, машина».Скверик возле магазина«соки-воды». На скамейкечеловек какой-то спит.Иванов, Синицын, Лейкин,Жаров: вор или бандит? Ночь. Звезда. Грядет расплата.На погонах кровь заката.«А, пустяк, — сказали только,выключая ближний свет, —это пьяный Рыжий Борька,первый в городе поэт».

В те баснословные годанам пиво воздух заменяло,оно, как воздух, исчезало,но появлялось иногда. За магазином ввечерустояли, тихо говорили.Как хорошо мы плохо жили,прикуривали на ветру. И, не лишенная прикрас,хотя и сотканная грубо,жизнь отгораживалась тупорядами ящиков от нас. И только небо, может быть,глядело пристально и нежнона относившихся небрежнок прекрасному глаголу ЖИТЬ.

Отделали что надо, аж губаотвисла эдак. Думал, всё, труба,приехал ты, Борис Борисыч, милый.И то сказать: пришел в одних трусахс носками, кровь хрустела на зубах,нога болела, грезились могилы. Ну, подождал, пока сойдет отек.А из ноги я выгоду извлек:я трость себе купил и с тростью этойпрекраснейшей ходил туда-сюда,как некий князь, и нравился — о да! —и пожинал плоды любви запретной.