Стихи Всеволода Рождественского

Поэт был и брюзга, и недотрога,Но, может быть, любил бродить и онУ пышного Фелицына чертогаВдоль тонких ионических колонн. Толстяк и острослов, для моционаГуляя ежедневно вдоль пруда,Он одобрял затеи Камерона,«Переттой» любовался иногда. Была меланхолической аллея,Шуршащая последнею листвой,Чуть задыхаясь, шел он вдоль Лицея,Задумчив, с обнаженной головой. И там, на даче, возле самовара,В подушках пестрой холостой софыСплетала звон цыганская гитараС ручьистым пеньем пушкинской строфы. Морозное дыхание закатаЛожилось на балконное стекло,И в сырости годов восьмидесятыхРоняло листья Царское Село.

В сумраке сосен, венчающих дюны,Давние думы мои бередя,Ветер мелодии, давней и юной,Перебирает летящие струны —Чуткую арфу косого дождя. Капли стучат по навесу беседки,Дымную даль затянув полосой,Тяжкие капли срываются с ветки,И я стою, как в мелькающей сетке,В переплетенье штриховки живой. Дождик уходит все дальше. РаскрылоНебо протянутый в соснах закат.Глухо вершины шумят, как ветрила,Море вздыхает… Когда это было?Может быть, сотни столетий назад? Так же в снастях все гудело и пело,Веслами резали греки волну,Вел их Язон на отважное делоВ утлой ладье от родного предела,Вел в неизвестную предкам страну. Память забывчива, люди мгновенны…Но почему же порой нам даноПарус направить в туманы и пеныИ, как назад ни манили б сирены,Верить, что есть Золотое руно!

В прохладной полумгле соборного притвораДва стража древних тайн — архангелы с мечом, —Два строгих вестника возвышенного хора,Оберегают вход в молчанье вековом. Кисть живописца им, быть может, и нежданно,Канонам вопреки, когда-то придалаИ нежность лилией изогнутого стана,И тонкие черты высокого чела. На фоне многими годами стертой фрескиУже не различить разверстых грозно вежд,Сверкавших прежде лат и в приглушенном блеске,Подобно облаку, клубящихся одежд. Но почему же здесь, где пять столетий длитсяПод пеплом времени окаменевший сон,Не лики ангелов мне видятся, а лицаРожденных на земле прекрасных дев и жен? Должно быть, уходя к заветным рощам раяВ струистом сумраке бесплотной высоты,Мечта могла создать, бессмертье воплощая,Виденья лишь земной и тленной красоты.

Все бело под пеленою сна,Снег идет… Какая тишина!В сад схожу ступеньками крыльца.Кружатся снежинки без конца.Словно радости земной сродни,В тихом вальсе кружатся они.Жаль, не слышен музыки полет.Целый день сегодня снег идет…В музыке немой они скользят,Падают, взмывают, вновь летят.Варежкою пойманный пушок —Это звездочка или цветок.Сколько же — там наверху — морозЗаготовил бабочек и звездИ пустил их в плавный хоровод!Целый день сегодня снег идет…Если бы лучшие мои мечты,Как снежинки рея с высоты,Не спешили таять без следа,Как вот эта хрупкая звезда!Но, кружась, как их скользящий рой,Шли года, все унося с собой,И ничто мне их уж не вернет.Целый день сегодня снег идет…

Распластанными пленниками клеяЛежат в листах, в обличье наготы,Под крышею альбома-мавзолея,Как мумии, засохшие цветы. Сохранены им хрупкие суставы,Латинские даны им имена,Разглажен плотно стебель пышноглавый,Где жилок сеть отчетливо видна. Гляжу на эти призраки растений,Забывшие, что есть и жизнь, и свет,Безрадостные, сумрачные тени,Лишенный плоти выцветший скелет… И грустно мне встречать порою души,Увядшие под зноем бытия,Когда их жизнь безжалостно иссушит,Обуглив свежих лепестков края. Над ними больше бабочкам не виться,Не задержаться на весу пчеле.Весенний луг им может только сниться,Но даже сны их сохнут в полумгле. А жизнь идет. Она всегда в разгаре,Лишь у нее на свет и мрак права,И не она придумала гербарий —Бездушное подобье естества.

Нет, не мог он остаться в былом!Неподвластный обычным законам,Бывший некогда Царским Селом,Стал он царственных муз пантеоном. Видел город сквозь грохот и тьмуНад собой раскаленное небо,Вражьей злобой прошло по немуБеспощадное пламя Эреба. Но над пеплом есть праведный суд,И ничто не уходит в забвенье.Музы, в свой возвращаясь приют,За собою ведут поколенья. Сколько струн, незабвенных именСлышно осенью в воздухе мглистом,Где склоняются липы сквозь сонНад бессмертным своим лицеистом! К белым статуям, в сумрак аллей,Как в Элизиум древних видений,Вновь на берег эпохи своейВозвращаются легкие тени. На любимой скамье у прудаСмотрит Анненский в сад опушенный,Где дрожит одиноко звездаНад дворцом и Кагульской колонной. А старинных элегий печальЛечит статуй осенние раны,И бросает Ахматова шальНа продрогшие плечи Дианы. Юность Пушкина, юность твояПовторяет свирели напевы,И кастальская льется струяИз кувшина у бронзовой девы.

…Да, расточая сердца пыл,В скитаньях жизнь свою губя,Из всех я звезд одну любил…Одну тебя, одну тебя. И в час, когда не стало сил,О всем утраченном скорбя,Сесть к изголовью попросилОдну тебя, одну тебя! Я тенью стал, я все забыл,Земное небо разлюбя,Но я зову среди светилОдну тебя, одну тебя.

Шуршащее широкошумной чащей,Трепещущее думой шелестящей,Таинственное, как и лес вокруг,Оно своею лиственною речью,Так непохожею на человечью,Беседует с тобой, как верный друг.Ветров ширококрылые порывыИ шорохов низинных переливыВ себя вбирает добрая листва,И кажется, что в песне вечно юнойОна легко перебирает струны —Зеленые шуршащие слова.Умнейшее создание природы,Всегда растущее из рода в роды —В земле корнями, в небе — головой,В дожде, и солнце, и в лесу, и в поле, —Встает как воплощенье доброй волиИ бесконечной щедрости земной.Его животворящее дыханье,И тишина, и листьев трепетаньеДавно сродни всем помыслам твоим.Недвижное, оно полно движенияИ кольца сердцевины — поколенья —Одно нанизывает за другим.Когда б и нам, покуда дни продлятся.Как дерево цвести и осыпаться,Всегда стремиться только к свету, только ввысь,Дыша всей грудью, дожидаться летаИ дружеского слушаться совета:Корнями — в почву, а листвою — в Жизнь!

Жаль, мечты не сбываются скоро.Мне бы лесом пройти не спеша,Отыскать в нем такие озера,Где б могла отразиться душа! Надышаться бы запахом прелиИ прохладой оврагов грибных,Чтобы сойки и пеночки пелиИ учился я песням у них! Чтоб от мала до великаКаждый листик мне на душу лег,А на низеньких кочках брусникаПоразвесила грозди серег. И не так уж просил бы я многоУ того, что зовется судьбой:Задержаться на миг у порога,Подивиться хвоинке любой. И, уже опуская завесу,Ту, которою мир отделен,Лесу, нашему русскому лесу,Низко, низко кладу я поклон.

Воскресенье пахло снегомИ оттаявшею елкой.Строго встал на косогореЖелтый Павловский дворец. Хорошо скрипели лыжи,Круто падал холм пушистый.Сразу дрогнувшее сердцеЗахлестнуло холодком. Синей пылью режет щеки.Справа мостик, слева прорубь.Снежный камень КамеронаВыскользнул из синевы. Поворот — и встречный берег.Я перевожу дыханье.Сольвейг! Тает это имяЛьдинкою на языке. Сольвейг! Сольвейг! В карий омутОпрокинуты созвездья.По сосне скользнула белка.Где-то ухнул паровоз… Воскресенье пахло снегом,Низкой комнатой и печью.Не оно ль по половицамВ мягких валенках прошло? Я люблю в углу прихожейПросыхающие лыжи,Шорох всыпанного чая,Пар, летящий в потолок. Я люблю на спинке креслаМягко вскинутые руки,Уголек в зрачке янтарном,Отсвет скользкого чулка. Бьют часы. Синеют стекла.Кот вытягивает спину.Из руки скользнула книга,В печке гаснет уголек. Наклоняясь низко, СольвейгГоворит: «Спокойной ночи!»На дворе мороз. В окошкоСмотрит русская луна.

Мой первый сад, где в голубом апрелеВзыскательным мечтателем я рос,Расставлен был по прихоти РастреллиСреди руин, каскадов и стрекоз. Чертеж забав и формула привычек,Рассудка друг, он научил меняИронии кукушьих перекличекИ сдержанности мысли и огня. И нашей северной белесой ночью,Когда висел, как шар стеклянный, мир,Я с музами беседовал воочью,И строгий мне завещан был empire.

Оранжерейная ли розаВ окне кареты и лакей,Или одышка паровозаНад влажным гравием аллей, Густое, свежее пыланьеДубов и окон на закат,Или игла воспоминанья,Пруды и стылый листопад — Не знаю… Шипром и сиреньюПо сердцу холод пробежал,И я вхожу воскресшей теньюВ старинный Павловский вокзал. Вновь гимназист, смущен и кроток,Иду смущенно по рядамСредь генеральш, актрис, кокотокИ институтских классных дам. У входа фраки и мундиры,Билеты рвут кондуктора,Волочат саблю кирасиры,Вербеной веют веера. Духов доносится дыханье,Летит позвякиванье шпор,И музыка по расписаньюВедет негромкий разговор. Как передышка от парадов,Как заглушенный вальсом страх,Тупое скрещиванье взглядовИ рядом с Бахом — Оффенбах. Лицеем занят левый сектор,Правей гусары, «свет», а тамСредь бальных платьев мой директор,Меланхоличен, сух и прям. Он на поклон роняет векиИ, на шнурке качнув лорнет,Следит за облаком на трекеПод романтический септет. Аплодисменты. РазговораНеспешный гул. Сдвиганье мест.И вновь три такта дирижера,Насторожившийся оркестр. Все ждут. Запела окарина,Гудят смычки. Удар упал,И в медном грохоте лавинаСо сводов рушится на зал. В дожде, в сверкающей лазури,В мельканье дьявольском локтей,В прорывах грома, в свисте буриВесь блеск, весь ужас этих дней! О флейты Шуберта! С откосаСквозь трубы и виолончельЛетите в мельничьи колеса,Где лунно плещется форель, Взрывайте, веселы и живы,Мир зла, обмана и измен,Стучите, как речитативыПод кастаньетами Кармен! В надрывном голосе фаготаИ в струнном бешенстве смычковПредчувствие водоворота,Размыва, оползня веков. И нет плотины, нет спасеньяОт музыки. Останови,Когда ты можешь, наводненьеИ грохот гибели в крови! Уже летают паутинки,И осень века вплетенаВ мигрень Шопена, голос Глинки,В татарщину Бородина. Уже летит по ветру роза,И ниже клонятся весы,А дымный отклик паровозаВступает в Баховы басы.

Ну как же я тебя найду?Ведь мир не так уж прост.Найди единую звездуСредь миллиона звезд! Для взора все они равны,Но есть средь них одна,Ровесница моей весны,Прозрачная до дна. Что свет чужой, чужая тьма,Когда к ней нет пути…Вот если бы она самаМогла меня найти! Пускай подаст мне тайный знак,Поможет отгадать.Тогда б я мог сквозь этот мракЕе сестрой назвать. Среди бесчисленных светилМы, путь свершая свой,Вошли б в круженье вечных силЗвездой, двойной звездой!

Там, где теперь пронзают полдня стрелыСтаринных лип торжественный венец,В морозной мгле, в холмах равнины белойЯ видел этот остов обгорелый,Провалами зияющий дворец. Тогда над ним зловещий ворон каркал,Поземка проползала в круглый зал.Он, словно развалившаяся барка,Средь кирпичей и голых сучьев паркаКаким-то черным призраком стоял. Прошли года… Глазам своим не веря,Пересекаю пышный Cour d’Honner.Возвращены все давние потери:Гирлянды, раззолоченные двери,Карнизы, бронза статуй, шелк портьер. Скольжу по глянцу светлого паркетаВ прохладном полумраке анфилад,В сиянье бронзы, золота и светаИз зала в зал, где свежей кроной летаГлядится в окна возрожденный сад. Веленьем непреклонного законаТворцами позолоты и резцаВозвращено искусство КамеронаНароду, победителю тевтона,Законному владетелю дворца. Глядят из рам надменные персоны,Роброны дам и парики вельможНа новой жизни гул неугомонный,Когда сквозь этот зал круглоколонныйЭкскурсией проходит молодежь.

Не ради осененной славой датыВ тенистых парках Царского Села,Сквозь листопад на этот холм покатыйОна стопою легкою прошла. Ей полюбились светлые каскады,Прохладный сумрак вековых аллейИ озеро, где плещутся наяды,И бронзовый мечтатель, и Лицей. Привычным стало ей камен соседство,Осенних лип и облаков пожар…Здесь Иннокентий Анненский в наследствоЕй передал бессмертных песен дар. Был шум листвы, как памятные строфы,И ветром счастья наполнялась грудь.О, если б только знать, какой ГолгофыБыл предназначен ей кремнистый путь! Испить до дна яд славы и изгнанья,Соединить веленьем вещих струнЛюбви и скорби страстное дыханьеС пророчествами птицы Гамаюн. Изведать плен неугасимой жажды,Сгорать в томленье духа как свеча,И слишком дорого платить за каждыйЖивой глоток кастальского ключа! Там, за Коцитом, сумраком одета,Она хранит горчайших губ изгиб.Из памяти ее не смыла ЛетаЧуть слышный шелест царскосельских лип. Ей все еще скользить бесплотной теньюВ тумане у овального пруда,Дышать невозвратимою сиренью,Когда едва прорезалась звезда. И, стройная, под траурною тканью,Средь белых статуй, навсегда жива,Она стоит как скорби изваянье —Поэзии безмолвная вдова.

«Расскажите, деда! Слышал много,А не знал, какой она была,Первая железная дорогаС Питера до Царского Села?» «Правда, внучек, — первая в России…Только поначалу не для нас.Помню, дед мой в годы молодыеВидел это чудо — и не раз. В страхе были от него старушки,Но весьма одобрил высший свет.(Жаль, что Александр Сергеич ПушкинТак и не успел купить билет!) На платформы ставили коляски,Отпрягая рослых лошадей,И по рельсам, без толчков и тряски,Мчался поезд — кошки не быстрей. Все дышали копотью угарнойИ чихали истово, до слез.Впереди с трубою самоварнойСыпал искры низкий паровоз. Мужики смотрели вслед, суровы,Думали: никак, пришла беда!Разбегались в ужасе коровы,Куры разлетались кто куда. Подавило и людей немало…Все же поезд, шептунам назло,То ль за час, а то ль за два, бывало,Приплетался в Царское Село. Но не все для этого весельяЗабывали дом свой и дела.Бабушка Арсеньева с МишеляКлятву нерушимую взяла, Чтобы на проклятую машинуНе садился, модою прельстясь,-Пусть уж там себе ломает спинуЩеголь, расфуфыренный, что князь! И, опередив давно вагоны,Скоростью приятелей дразня,Лермонтов вдоль насыпи зеленойГорячил гусарского коня. Так и шло. С опаской, понемногуЭто чудо каждый испытал.Чтоб прославить новую дорогу,В Павловске построили «Вокс-зал». Каждый вечер завитой маэстроОт заката до ночной звездыПотрясал неистовством оркестраПавловские липы и пруды. Пестрой публикой шумел кургауз,Властвовала Мода здесь сама.Приезжал из Вены Иоганн Штраус.Вальсами сводивший всех с ума. Проводили вечер некороткийЗдесь, шурша листочками программ,Офицеры, щеголи, кокотки,Цветники великосветских дам. А народ садился по подводамИль пешочком брел в те вечераК пулковским зеленым огородам,К кузминским избушкам вдоль бугра. И, минуя пыльную заставу,Пропуская поезд, каждый разКрыл чертями барскую забаву:«Будет ли чугунка и для нас?»

Поднималась гордая Жар-ПтицаИз лесных потемок Заозерья,Думала, что мир весь озарится,Каждому, как чудо, будет сниться…Да напрасно растеряла перья. Разлетелось по лесу их много,Но в полете все они тускнели.Вот уже усыпана дорога —То ль клочками взметанного стога,То ль круженьем лиственной метели. Может это только пух гусиныйИли сор грачиного гнездовья,Листики продрогнувшей осины,Клочья шерсти лисьей иль лосиной?Понимай как хочешь — на здоровье! Люди не глядят на сор наносныйВдоль опушки, где им все знакомо.Мало ль шишек уронили сосны,Трав легло порою сенокосной,Сбито веток в чаще бурелома? Гнал коров пастух светлокудрявый,Огонек увидел — что такое?Посошком своим раздвинул травы,Поднял у корней сосны корявойПерышко невзрачное простое. Поднял, пригляделся — что за диво?Здесь на кочке у болотной лужиДо чего же перышко красиво,Жарко-золотистого отлива,Только все дрожит оно от стужи. Сунул под рубашку — отогреться:Ведь оно совсем окоченело,Никуда от осени не деться!А в груди из самой глуби сердцаЧто-то вдруг вспорхнуло и запело. И пастух не может надивиться:Вот уже на волю песня рвется.Как такое с ним могло случиться?Значит, вправду есть у нас Жар-птица,Да не всем перо ее дается!

Поедем в пушкинские паркиК едва проснувшимся прудам,Туда, где бродит свет неяркийПо непросохшим берегам, Поедем в гости к перелескам,К весенней зелени сквозной,К лепным Растрелли арабескам,Чуть тронутым голубизной. Жгут листья в липовой аллее,И седоватый терпкий дым,Между деревьями синея,Плывет по травам молодым. Вся эта горечь увяданья,Сливаясь с запахом весны,Зовет на светлое свиданьеДавно растаявшие сны. Им не раскрыться в свежем блеске,Как много лет тому назад,Но голубеют перелескиВдоль тех же парковых оград. И у подножья гордых статуй,Что смотрят в сонный водоем,Мы травянистый, горьковатый,Сырой и свежий запах пьем…

Поздней осенью с шелестом садаОн не в силах тоски превозмочь.В золотистом дожде листопадаЗадыхается смуглая ночь. В золотистом дожде листопада,Пробежав у чугунных оград,Улыбнулась кому-то дриада,И задетые ветки дрожат. Вот кленовые листья в охапкуСобрала на ступенях дворца,Вот сломила еловую лапкуИ гирлянды плетет без конца. К ней он тянет просящие руки,Но она, расплываясь, как тень,С мимолетной улыбкой разлукиСо ступени скользит на ступень. Вдоль безмолвных озябнувших статуй,Погруженных в осенние сны,Ускользает стопою крылатойВ мутный сумрак до новой весны. Осыпаются листья не скоро,Бродят сумерки в чаще кустов,Остывают ночные озераЦарскосельских пустынных садов. И, лететь уже сердцем не смеяВслед за той, что светла и легка,Все глядит он сквозь арку ЛицеяНа бегущие вдаль облака.

Пока живу, пока дышу,Иного счастья не прошу.Все уходящее, живоеТеперь ценнее стало вдвое. Не надышаться, говорят,На перекрестках расставанья,Но и последний этот взглядМне дарит радость обладанья.

Мне не спится под луной морозной…Ты скажи, куда мне сердце деть?Ведь в такую ночь еще не поздноНа десяток лет помолодеть. Как сейчас, я вижу этот сонный,Занесенный снегом городок —Со звездой мерцающей, зеленой,С тропкою, скользящей из-под ног. Сумерки клубились, чуть синеяМеж деревьев черных, и одноВ молчаливом доме у ЛицеяЗолотилось узкое окно. Шелестели легкие полозья,Парк бежал навстречу, вечер гас,И с берез свисающие гроздьяОстрой пылью осыпали нас. А сквозь сумрак, сквозь поземок колкийВ парке за решеткой у прудаПроходили сумрачные елкиИ дрожала зябкая звезда. Это было снежное началоМногих сердцу памятных недель,Нас с тобой кружила и качалаПушкинская легкая метель… Все, что загадали, то и сбылось.Не померкнет пламя той зимы,И в глазах у дочки отразиласьТа звезда, которой жили мы.

Тебя не по пристрастью своемуЯ сотворю — но как-нибудь иначе,Как победитель, славу обниму,Но, побежденный, все же не заплачу.Ну, хочешь — станешь утренней звездой,Хотя в ночи ты ярче бы сияла,Иль яблоневой веткою простой,Иль колкою крупинкою кристалла?Иль просто русским полевым цветком,Ромашкой, что ли, нежнолепестковой,Иль вербою, склоненной над прудом,Гордяйщейся пушистою обновой?И ничего в том сказочного нет —Одни лишь образы природы русской.Ведь только с ней я радостью согрет,И хоть иду к тебе тропою узкою,Зато она вся в травах и росе,Напоена отстоем медуницы,Когда встает заре во всей красеСтруистым оперением жар-птицы.

Толкнул в плечо, сказал: «Пора!Бери с собой немного» —И я сломал свое вчера,Как спичку или ноготь. Да, я сломал, я знаю сам,Что так верней — до боли —Антоновкою пополам,Суком березы в поле. Крутой падун да хвойный крайПылают по почину.Одну себе, а им отдайДругую половину. «Эх, яблочко,Куды котишься?Завертело падуном —Да не воротишься…» Захлопни дверь! Заря в лицо —Качнешься от удара.На то и жизнь — товар лицом —Ну чем ты ей не пара? Как хочешь яблоко зови,Да только нет другого.Не для того ль и соль в крови,Чтоб оседать на слово? «Эх, яблочко!…»

Свежеет смятая подушка.Лежу, не открывая глаз,А деревянная кукушкаПрокуковала восемь раз.Косым лучем у двери зала,Пылясь, ложится ранний день.Натягиваю одеяло-Такая солнечная лень!Да как уснешь! Навстречу блескуРесницы тянутся давно,И ситцевую занавескуКолышет свежее окно.

Чередуются радость и горе,-Не одним ты мгновением жив…Если души похожи на море,Есть у них свой прилив и отлив.От порыва ветров, от туманаМы порою уйти не вольны,Но и в трепете жизни нежданноК нам доходит волна тишины.Сквозь дневные тревоги и шумыНас все глубже уносит на дно,Где еще не разгаданной думы,Может быть, затаилось зерно.Прорастет оно — время настанет,Есть всему предназначенный срок.Для чего ж ты торопишь заранеНабирающий силы росток?Пусть созревшая мысль без опаскиПрямо выйдет на свет и простор,Облаченная в звуки и краски,В бытия многоцветный узор.