Стихи Александра Пушкина

Мой первый друг, мой друг бесценный!И я судьбу благословил,Когда мой двор уединенный,Печальным снегом занесенный,Твой колокольчик огласил. Молю святое провиденье:Да голос мой душе твоейДарует то же утешенье,Да озарит он заточеньеЛучом лицейских ясных дней!

Книгопродавец Стишки для вас одна забава,Немножко стоит вам присесть,Уж разгласить успела славаВезде приятнейшую весть:Поэма, говорят, готова,Плод новый умственных затей.Итак, решите; жду я слова:Назначьте сами цену ей.Стишки любимца муз и грацийМы вмиг рублями заменимИ в пук наличных ассигнацийЛисточки ваши обратим…О чем вздохнули так глубоко?Нельзя ль узнать? Поэт Я был далеко:Я время то воспоминал,Когда, надеждами богатый,Поэт беспечный, я писалИз вдохновенья, не из платы.Я видел вновь приюты скалИ темный кров уединенья,Где я на пир воображенья,Бывало, музу призывал.Там слаще голос мой звучал;Там доле яркие виденья,С неизъяснимою красой,Вились, летали надо мнойВ часы ночного вдохновенья!..Все волновало нежный ум:Цветущий луг, луны блистанье,В часовне ветхой бури шум,Старушки чудное преданье.Какой-то демон обладалМоими играми, досугом;За мной повсюду он летал,Мне звуки дивные шептал,И тяжким, пламенным недугомБыла полна моя глава;В ней грезы чудные рождались;В размеры стройные стекалисьМои послушные словаИ звонкой рифмой замыкались.В гармонии соперник мойБыл шум лесов, иль вихорь буйный,Иль иволги напев живой,Иль ночью моря гул глухой,Иль шопот речки тихоструйной.Тогда, в безмолвии трудов,Делиться не был я готовС толпою пламенным восторгом,И музы сладостных даровНе унижал постыдным торгом;Я был хранитель их скупой:Так точно, в гордости немой,От взоров черни лицемернойДары любовницы младойХранит любовник суеверный. Книгопродавец Но слава заменила вамМечтанья тайного отрады:Вы разошлися по рукам,Меж тем как пыльные громадыЛежалой прозы и стиховНапрасно ждут себе чтецовИ ветреной ее награды. Поэт Блажен, кто про себя таилДуши высокие созданьяИ от людей, как от могил,Не ждал за чувство воздаянья!Блажен, кто молча был поэтИ, терном славы не увитый,Презренной чернию забытый,Без имени покинул свет!Обманчивей и снов надежды,Что слава? шепот ли чтеца?Гоненье ль низкого невежды?Иль восхищение глупца? Книгопродавец Лорд Байрон был того же мненья;Жуковский то же говорил;Но свет узнал и раскупилИх сладкозвучные творенья.И впрям, завиден ваш удел:Поэт казнит, поэт венчает;Злодеев громом вечных стрелВ потомстве дальном поражает;Героев утешает он;С Коринной на киферский тронСвою любовницу возносит.Хвала для вас докучный звон;Но сердце женщин славы просит:Для них пишите; их ушамПриятна лесть Анакреона:В младые лета розы намДороже лавров Геликона. Поэт Самолюбивые мечты,Утехи юности безумной!И я, средь бури жизни шумной,Искал вниманья красоты.Глаза прелестные читалиМеня с улыбкою любви;Уста волшебные шепталиМне звуки сладкие мои…Но полно! в жертву им свободыМечтатель уж не принесет;Пускай их юноша поет,Любезный баловень природы.Что мне до них? Теперь в глушиБезмолвно жизнь моя несется;Стон лиры верной не коснетсяИх легкой, ветреной души;Не чисто в них воображенье:Не понимает нас оно,И, признак бога, вдохновеньеДля них и чуждо и смешно.Когда на память мне невольноПридет внушенный ими стих,Я так и вспыхну, сердцу больно:Мне стыдно идолов моих.К чему, несчастный, я стремился?Пред кем унизил гордый ум?Кого восторгом чистых думБоготворить не устыдился?.. Книгопродавец Люблю ваш гнев. Таков поэт!Причины ваших огорченийМне знать нельзя; но исключенийДля милых дам ужели нет?Ужели ни одна не стоитНи вдохновенья, ни страстей,И ваших песен не присвоитВсесильной красоте своей?Молчите вы? Поэт Зачем поэтуТревожить сердца тяжкий сон?Бесплодно память мучит он.И что ж? какое дело свету?Я всем чужой!.. душа мояХранит ли образ незабвенный?Любви блаженство знал ли я?Тоскою ль долгой изнуренный,Таил я слезы в тишине?Где та была, которой очи,Как небо, улыбались мне?Вся жизнь, одна ли, две ли ночи?. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .И что ж? Докучный стон любви,Слова покажутся моиБезумца диким лепетаньем.Там сердце их поймет одно,И то с печальным содроганьем:Судьбою так уж решено.Ах, мысль о той души завялойМогла бы юность оживитьИ сны поэзии бывалойТолпою снова возмутить!..Она одна бы разумелаСтихи неясные мои;Одна бы в сердце пламенелаЛампадой чистою любви!Увы, напрасные желанья!Она отвергла заклинанья,Мольбы, тоску души моей:Земных восторгов излиянья,Как божеству, не нужно ей!.. Книгопродавец Итак, любовью утомленный,Наскуча лепетом молвы,Заране отказались выОт вашей лиры вдохновенной.Теперь, оставя шумный свет,И муз, и ветреную моду,Что ж изберете вы? Поэт Свободу. Книгопродавец Прекрасно. Вот же вам совет;Внемлите истине полезной:Наш век — торгаш; в сей век железныйБез денег и свободы нет.Что слава?- Яркая заплатаНа ветхом рубище певца.Нам нужно злата, злата, злата:Копите злато до конца!Предвижу ваше возраженье;Но вас я знаю, господа:Вам ваше дорого творенье,Пока на пламени трудаКипит, бурлит воображенье;Оно застынет, и тогдаПостыло вам и сочиненье.Позвольте просто вам сказать:Не продается вдохновенье,Но можно рукопись продать.Что ж медлить? уж ко мне заходятНетерпеливые чтецы;Вкруг лавки журналисты бродят,За ними тощие певцы:Кто просит пищи для сатиры,Кто для души, кто для пера;И признаюсь — от вашей лирыПредвижу много я добра. Поэт Вы совершенно правы. Вот вам моя рукопись. Условимся.

IКлянусь четой и нечетой,Клянусь мечом и правой битвой,Клянуся утренней звездой,Клянусь вечернею молитвой: [2] Нет, не покинул я тебя.Кого же в сень успокоеньяЯ ввел, главу его любя,И скрыл от зоркого гоненья? Не я ль в день жажды напоилТебя пустынными водами?Не я ль язык твой одарилМогучей властью над умами? Мужайся ж, презирай обман,Стезею правды бодро следуй,Люби сирот, и мой КоранДрожащей твари проповедуй. IIО, жены чистые пророка,От всех вы жен отличены:Страшна для вас и тень порока.Под сладкой сенью тишиныЖивите скромно: вам присталоБезбрачной девы покрывало.Храните верные сердцаДля нег законных и стыдливых,Да взор лукавый нечестивыхНе узрит вашего лица! А вы, о гости Магомета,Стекаясь к вечери его,Брегитесь суетами светаСмутить пророка моего.В паренье дум благочестивых,Не любит он велеречивыхИ слов нескромных и пустых:Почтите пир его смиреньем,И целомудренным склоненьемЕго невольниц молодых. [3] IIIСмутясь, нахмурился пророк,Слепца послышав приближенье: [4]Бежит, да не дерзнет порокЕму являть недоуменье. С небесной книги список данТебе, пророк, не для строптивых;Спокойно возвещай Коран,Не понуждая нечестивых! Почто ж кичится человек?За то ль, что наг на свет явился,Что дышит он недолгий век,Что слаб умрет, как слаб родился? За то ль, что бог и умертвитИ воскресит его — по воле?Что с неба дни его хранитИ в радостях и в горькой доле? За то ль, что дал ему плоды,И хлеб, и финик, и оливу,Благословив его труды,И вертоград, и холм, и ниву? Но дважды ангел вострубит;На землю гром небесный грянет:И брат от брата побежит,И сын от матери отпрянет. И все пред бога притекут,Обезображенные страхом;И нечестивые падут,Покрыты пламенем и прахом. IVС тобою древле, о всесильный,Могучий состязаться мнил,Безумной гордостью обильный;Но ты, господь, его смирил.Ты рек: я миру жизнь дарую,Я смертью землю наказую,На все подъята длань моя.Я также, рек он, жизнь дарую,И также смертью наказую:С тобою, боже, равен я.Но смолкла похвальба порокаОт слова гнева твоего:Подъемлю солнце я с востока;С заката подыми его! VЗемля недвижна — неба своды,Творец, поддержаны тобой,Да не падут на сушь и водыИ не подавят нас собой. [5] Зажег ты солнце во вселенной,Да светит небу и земле,Как лен, елеем напоенный,В лампадном светит хрустале. Творцу молитесь; он могучий:Он правит ветром; в знойный деньНа небо насылает тучи;Дает земле древесну сень. Он милосерд: он МагометуОткрыл сияющий Коран,Да притечем и мы ко свету,И да падет с очей туман. VIНе даром вы приснились мнеВ бою с обритыми главами,С окровавленными мечами,Во рвах, на башне, на стене. Внемлите радостному кличу,О дети пламенных пустынь!Ведите в плен младых рабынь,Делите бранную добычу! Вы победили: слава вам,А малодушным посмеянье!Они на бранное призваньеНе шли, не веря дивным снам. Прельстясь добычей боевою,Теперь в раскаянье своемРекут: возьмите нас с собою;Но вы скажите: не возьмем. Блаженны падшие в сраженье:Теперь они вошли в эдемИ потонули в наслажденьи,Не отравляемом ничем. VIIВосстань, боязливый:В пещере твоейСвятая лампадаДо утра горит.Сердечной молитвой,Пророк, удалиПечальные мысли,Лукавые сны!До утра молитвуСмиренно твори;Небесную книгуДо утра читай! VIIIТоргуя совестью пред бледной нищетою,Не сыпь своих даров расчетливой рукою:Щедрота полная угодна небесам.В день грозного суда, подобно ниве тучной,О сеятель благополучный!Сторицею воздаст она твоим трудам. Но если, пожалев трудов земных стяжанья,Вручая нищему скупое подаянье,Сжимаешь ты свою завистливую длань, —Знай: все твои дары, подобно горсти пыльной,Что с камня моет дождь обильный,Исчезнут — господом отверженная дань. IXИ путник усталый на бога роптал:Он жаждой томился и тени алкал.В пустыне блуждая три дня и три ночи,И зноем и пылью тягчимые очиС тоской безнадежной водил он вокруг,И кладез под пальмою видит он вдруг. И к пальме пустынной он бег устремил,И жадно холодной струей освежилГоревшие тяжко язык и зеницы,И лег, и заснул он близ верной ослицы —И многие годы над ним протеклиПо воле владыки небес и земли. Настал пробужденья для путника час;Встает он и слышит неведомый глас:«Давно ли в пустыне заснул ты глубоко?»И он отвечает: уж солнце высокоНа утреннем небе сияло вчера;С утра я глубоко проспал до утра. Но голос: «О путник, ты долее спал;Взгляни: лег ты молод, а старцем восстал;Уж пальма истлела, а кладез холодныйИссяк и засохнул в пустыне безводной,Давно занесенный песками степей;И кости белеют ослицы твоей». И горем объятый мгновенный старик,Рыдая, дрожащей главою поник…И чудо в пустыне тогда совершилось:Минувшее в новой красе оживилось;Вновь зыблется пальма тенистой главой;Вновь кладез наполнен прохладой и мглой. И ветхие кости ослицы встают,И телом оделись, и рев издают;И чувствует путник и силу, и радость;В крови заиграла воскресшая младость;Святые восторги наполнили грудь:И с богом он дале пускается в путь. Примечания Подражание Корану — «Нечестивые, пишет Магомет (глава Награды), думают, что Коран есть собрание новой лжи и старых басен». Мнение сих нечестивых, конечно, справедливо; но, несмотря на сие, многие нравственные истины изложены в Коране сильным и поэтическим образом. Здесь предлагается несколько вольных подражаний. В подлиннике Алла везде говорит от своего имени, а о Магомете упоминается только во втором или третьем лице. В других местах Корана Алла клянется копытами кобылиц, плодами смоковницы, свободою Мекки, добродетелию и пороком, ангелами и человеком и проч. Странный сей реторический оборот встречается в Коране поминутно. «Мой пророк, прибавляет Алла, вам этого не скажет, ибо он весьма учтив и скромен; но я не имею нужды с вами чиниться» и проч. Ревность араба так и дышит в сих заповедях. Из книги Слепец. Плохая физика; но зато какая смелая поэзия!

Отрывок из романа Чем меньше женщину мы любим,Тем легче нравимся мы ейИ тем ее вернее губимСредь обольстительных сетей.Разврат, бывало, хладнокровныйНаукой славился любовной,Сам о себе везде трубяИ наслаждаясь не любя.Но эта важная забаваДостойна старых обезьянХваленых дедовских времян:Ловласов обветшала славаСо славой красных каблуковИ величавых париков.

Я слышал — в келии простойСтарик молитвою чудеснойМолился тихо предо мной:«Отец людей, Отец Небесный!Да имя вечное ТвоеСвятится нашими сердцами;Да придет Царствие Твое,Твоя да будет воля с нами,Как в небесах, так на земли.Насущный хлеб нам ниспошлиСвоею щедрою рукою;И как прощаем мы людей,Так нас, ничтожных пред Тобою,Прости, Отец, Своих детей;Не ввергни нас во искушенье,И от лукавого прельщеньяИзбави нас!..» Перед крестомТак он молился. Свет лампадыМерцал впотьмах издалека,И сердце чаяло отрадыОт той молитвы старика. споры об авторстве Пушкина ведутся и по сей день. Впервые стихотворение было опубликовано в книге «Новые стихотворения Пушкина и Шавченка», изданной И. Г. Головиным в 1859 в Лейпциге. Рукописи произведения Александра Пушкина не найдено.

Вчера мне Маша приказалаВ куплеты рифмы набросатьИ мне в награду обещалаСпасибо в прозе написать.Спешу исполнить приказанье,Года не смеют погодить:Еще семь лет — и обещаньеТы не исполнишь, может быть.Вы чинно, молча, сложа руки,В собраньях будете сидетьИ, жертвуя богине скуки,С воксала в маскерад лететь —И уж не вспомните поэта!..О Маша, Маша, поспеши —И за четыре мне куплетаМою награду напиши!

Султан ярится. Кровь ЭлладыИ peзвocкачет, и кипит.Открылись грекам древни клады,Трепещет в Стиксе лютый Пит.И се — летит продерзко судноИ мещет громы обоюдно.Се Бейрон, Феба образец.Притек, но недуг быстропарный,Строптивый и неблагодарныйВзнес смерти на него резец. Певец бессмертный и маститый,Тебя Эллада днесь зоветНа место тени знаменитой,Пред коей Цербер днесь ревет.Как здесь, ты будешь там сенатор,Как здесь, почтенный литератор,Но новый лавр тебя ждет там,Где от крови земля промокла:Перикла лавр, лавр Фемистокла;Лети туда, Хвостов наш! сам. Вам с Бейроном шипела злоба,Гремела и правдива лесть.Он лорд — граф ты! Поэты оба!Се, мнится, явно сходство есть. —Никак! Ты с верною супругой6Под бременем Судьбы упругойЖивешь в любви — и наконецГлубок он, но единобразен,А ты глубок, игрив и разен,И в шалостях ты впрям певец. А я, неведомый Пиита,В восторге новом воспоюВо след Пиита знаменитаПравдиву похвалу свою,Моляся кораблю бегущу,Да Бейрона он узрит кущу,И да блюдут твой мирный сонНептун, Плутон, Зевс, Цитерея,Гебея, Псиша, Крон, Астрея,Феб, Игры, Смехи, Вакх, Харон.

Предвижу всё: вас оскорбитПечальной тайны объясненье.Какое горькое презреньеВаш гордый взгляд изобразит!Чего хочу? с какою цельюОткрою душу вам свою?Какому злобному веселью,Быть может, повод подаю! Случайно вас когда-то встретя,В вас искру нежности заметя,Я ей поверить не посмел:Привычке милой не дал ходу;Свою постылую свободуЯ потерять не захотел.Еще одно нас разлучило…Несчастной жертвой Ленский пал…Ото всего, что сердцу мило,Тогда я сердце оторвал;Чужой для всех, ничем не связан,Я думал: вольность и покойЗамена счастью. Боже мой!Как я ошибся, как наказан! Нет, поминутно видеть вас,Повсюду следовать за вами,Улыбку уст, движенье глазЛовить влюбленными глазами,Внимать вам долго, пониматьДушой всё ваше совершенство,Пред вами в муках замирать,Бледнеть и гаснуть… вот блаженство! И я лишен того: для васТащусь повсюду наудачу;Мне дорог день, мне дорог час:А я в напрасной скуке трачуСудьбой отсчитанные дни.И так уж тягостны они.Я знаю: век уж мой измерен;Но чтоб продлилась жизнь моя,Я утром должен быть уверен,Что с вами днем увижусь я… Боюсь: в мольбе моей смиреннойУвидит ваш суровый взорЗатеи хитрости презренной —И слышу гневный ваш укор.Когда б вы знали, как ужасноТомиться жаждою любви,Пылать — и разумом всечасноСмирять волнение в крови;Желать обнять у вас колени,И, зарыдав, у ваших ногИзлить мольбы, признанья, пени,Всё, всё, что выразить бы мог,А между тем притворным хладомВооружать и речь и взор,Вести спокойный разговор,Глядеть на вас веселым взглядом!.. Но так и быть: я сам себеПротивиться не в силах боле;Всё решено: я в вашей воле,И предаюсь моей судьбе.____________Отрывок из романа в стихах .Возможно, вас также заинтересует .

Пускай Поэт с кадильницей наемнойГоняется за счастьем и молвой,Мне страшен свет, проходит век мой темныйВ безвестности, заглохшею тропой.Пускай певцы гремящими хваламиПолубогам бессмертие дают,Мой голос тих, и звучными струнамиНе оглашу безмолвия приют.Пускай любовь Овидии поют,Мне не дает покоя Цитерея,Счастливых дней Амуры мне не вьют:Я сон пою, бесценный дар Морфея —И научу, как должно в тишинеПокоиться в приятном, крепком сне. Приди, о Лень! приди в мою пустыню.Тебя зовут прохлада и покой;В одной тебе я зрю свою богиню;Готово все для гостьи молодой.Все тихо здесь — докучный шум укрылсяЗа мой порог; на светлое окноПрозрачное спустилось полотно,И в темный ниш, где сумрак воцарился,Чуть крадется неверный свет дневной.Вот мой диван. Приди ж в обитель мира;Царицей будь, я пленник ныне твой.Все, все твое: вот краски, кисть и Лира, —Учи меня, води моей рукой. А вы, друзья моей прелестной музы,Которыми любви забыты узы,Которые владычеству землиКонечно сон спокойный предпочли,О мудрецы! дивиться вам умея,Для вас одних я ныне трон МорфеяПоэзии цветами обовью,Для вас одних блаженство воспою.Внемлите же с улыбкой снисхожденьяМоим стихам, урокам наслажденья. В назначенный природой неги часХотите ли забыться каждый разВ ночной тиши, средь общего молчанья,В объятиях игривого мечтанья?Спешите же под сельской мирный кров,Там можно жить и праздно и беспечно,Там прямо рай; но прочь от городов,Где крик и шум ленивцев мучит вечно.Согласен я: в них можно целый деньС прелестницей ловить веселья тень;В платок зевать, блистая в модном свете:На бале в ночь вертеться на паркете,Но можно ли вкушать отраду снов?Настала тень, — уснуть лишь я готов,Обманутый призраками ночными,И вот уже, при свете фонарей,На бешеной четверке лошадей.Стуча, гремя колесами златыми,Катится Спесь под окнами моими.Я дремлю вновь, вновь улица дрожит —На скучный бал Рассеянье летит…О боже мой! ужели здесь ложатся,Чтобы всю ночь бессонницей терзатьсяЕще стучат, а там уже светло,И где мой сон? не лучше ли в село?Там рощица листочков трепетаньем,В лугу поток таинственным журчаньем,Златых полей, долины тишина:В деревне все к томленью клонит сна.О сладкой сон, ничем не возмущенный!Один петух, зарею пробужденный,Свой резкой крик подымет, может быть:Опасен он — он может разбудить.Итак, пускай, в сералях удаленны,Султаны кур гордятся заключенныИль поселян сзывают на поля:Мы спать хотим, любезные друзья.Стократ блажен, кто может сном забытьсяВдали столиц, карет и петухов!Но сладостью веселой ночи сновНе думайте вы даром насладитьсяСредь мирных сел, без всякого труда.Что ж надобно? — Движенье, господа! Похвальна лень, но есть всему пределы.Смотрите: Клит, в подушках поседелый,Размученный, изнеженный, больной,Весь век сидит с подагрой и тоской.Наступит день; несчастный, задыхаясь,Кряхтя, ползет с постели на диван;Весь день сидит; когда ж ночной туманПодернет свет, во мраке расстилаясь,С дивана Клит к постеле поползет.И как же ночь несчастный проведет?В покойном сне, в приятном сновиденье?Нет! сон ему не радость, а мученье;Не маками, тяжелою рукойЕму Морфей закроет томны очи,И медленной проходят чередойДля бедного часы угрюмой ночи.Я не хочу, как общий друг Берту,Предписывать вам тяжкие движенья:Упрямый плуг, охоты наслажденья.Нет, в рощи я ленивца приглашу:Друзья мои, как утро здесь прекрасно!В тиши полей, сквозь тайну сень дубрав,Как юный день сияет гордо, ясно!Светлеет все: друг друга перегнав,Журчат ручьи, блестят брега безмолвны;Еще роса над свежей муравой;Златых озер недвижно дремлют волны.Друзья мои! возьмите посох свой,Идите в лес, бродите по долине,Крутых холмов устаньте на вершине,И в долгу ночь глубок ваш будет сон. Как только тень оденет небосклон,Пускай войдет отрада жизни нашей,Веселья бог с широкой, полной чашей,И царствуй, Вакх, со всем двором своим.Умеренно пируйте, други, с ним:Стакана три шипящими волнамиРумяных вин налейте вы полней;Но толстый Ком с надутыми щеками,Не приходи стучаться у дверей.Я рад ему, но только за обедом,И дружески я в полдень уберуЕго дары; но, право, ввечеруГораздо я дружней с его соседом.Не ужинать — святой тому закон,Кому всего дороже легкий сон.Брегитесь вы, о дети мудрой лени!Обманчивой успокоенья тени.Не спите днем: о горе, горе вам,Когда дремать привыкли по часам!Что ваш покой? бесчувствие глубоко.Сон истинный от вас уже далеко.Не знаете веселой вы мечты;Ваш целый век — несносное томленье,И скучен сон, и скучно пробужденье,И дни текут средь вечной темноты. Но ежели в глуши, близ водопада,Что под горой клокочет и кипит,Прелестный сон, усталости награда,При шуме волн на дикой брег слетит,Покроет взор туманной пеленою,Обнимет вас, и тихою рукоюНа мягкой мох преклонит, осенит:О! сладостно близ шумных вод забвенье.Пусть долее продлится ваш покой,Завидно мне счастливца наслажденье. Случалось ли ненастной вам поройДня зимнего, при позднем, тихом свете,Сидеть одним, без свечки в кабинете:Все тихо вкруг; березы больше нет;Час-от-часу темнеет окон свет;На потолке какой-то призрак бродит;Бледнеет угль, и синеватый дым,Как легкий пар, в трубу виясь уходит;И вот, жезлом невидимым своимМорфей на все неверный мрак наводит.Темнеет взор; «Кандид» из ваших рук,Закрывшися, упал в колени вдруг;Вздохнули вы; рука на стол валится,И голова с плеча на грудь катится,Вы дремлете! над вами мира кров:Нежданный сон приятней многих снов! Душевных мук волшебный исцелитель,Мой друг Морфей, мой давный утешитель!Тебе всегда я жертвовать любил,И ты жреца давно благословил:Забуду ли то время золотое,Забуду ли блаженный неги час,Когда, в углу под вечер притаясь,Я призывал и ждал тебя в покое…Я сам не рад болтливости своей,Но детских лет люблю воспоминанье.Ах! умолчу ль о мамушке моей,О прелести таинственных ночей,Когда в чепце, в старинном одеянье,Она, духов молитвой уклоня,С усердием перекрестит меняИ шопотом рассказывать мне станетО мертвецах, о подвигах Бовы…От ужаса не шелохнусь бывало,Едва дыша, прижмусь под одеяло,Не чувствуя ни ног, ни головы.Под образом простой ночник из глиныЧуть освещал глубокие морщины,Драгой антик, прабабушкин чепецИ длинный рот, где зуба два стучало, —Все в душу страх невольный поселяло.Я трепетал — и тихо наконецТомленье сна на очи упадало.Тогда толпой с лазурной высотыНа лотке роз крылатые мечты,Волшебники, волшебницы слетали,Обманами мой сон обворожали.Терялся я в порыве сладких дум;В глуши лесной, средь муромских пустынейВстречал лихих Полканов и Добрыней,И в вымыслах носился юный ум… Но вы прошли, о ночи безмятежны!И юности уж возраст наступил…Подайте мне Альбана кисти нежны,И я мечту младой любви вкусил.И где ж она? Восторгами родилась,И в тот же миг восторгом истребилась.Проснулся я; ищу на небе день,Но все молчит; луна во тьме сокрыласьИ вкруг меня глубокой ночи тень.Но сон мой тих! беспечный сын ПарнасаВ ночной тиши я с рифмою не бьюсь,Не вижу ввек ни Феба, ни Пегаса,Ни старый двор каких-то старых муз. Я не герой, по лаврам не тоскую:Спокойствием и негой не торгую,Не чудится мне ночью грозный бой;Я не богач — и лаем пес привратныйНе возмущал мечты моей приятной;Я не злодей, с волненьем и тоскойНе зрю во сне кровавых приведений,Убийственных детей предрассужденийИ в поздний час ужасный бледный СтрахНе хмурится угрюмо в головах.

Отрывок из стихотворения . Октябрь уж наступил — уж роща отряхаетПоследние листы с нагих своих ветвей;Дохнул осенний хлад — дорога промерзает,Журча еще бежит за мельницу ручей,Но пруд уже застыл; сосед мой поспешаетВ отъезжие поля с охотою своей,И страждут озими от бешеной забавы,И будит лай собак уснувшие дубравы.

Мартын. Послушай, Франц: в последний раз говорю тебе как отец:я долго терпел твои проказы; а долее терпеть не намерен.Уймись или худо будет. Франц. Помилуй, батюшка; за что ты на меня сердишься? Я, кажется,ничего не делаю. Мартын. Ничего не делаю! то-то и худо, что ничего не делаешь. Тыленивец, даром хлеб ешь, да небо коптишь. На что ты надеешься?на мое богатство? Да разве я разбогател, сложа руки, да сочиняяглупые песни? Как минуло мне четырнадцать лет, покойныйотец дал мне два крейцера в руку, да два пинка в гузно, дапримолвил: ступай-ка, Мартын, сам кормиться, а мне и без тебятяжело. С той поры мы уж и не видались; славу богу, нажил ясебе и дом, и деньги, и честное имя — а чем? бережливостию,терпением, трудолюбием. Вот уж мне и за пятьдесят, и пора быуж отдохнуть да тебе передать и счетные книги и весь дом.А могу ли о том и подумать? Какую могу иметь к тебе доверенность?Тебе бы только гулять с господами, которые нас презираютда забирают в долг товары. Я знаю тебя, ты стыдишьсясвоего состояния. Но слушай, Франц. Коли ты не переменишься,не отстанешь [от] дворян, да не примешься порядком засвое дело — то, видит бог, выгоню тебя из дому, а своим наследникомназначу Карла Герца, моего подмастерья. Франц. Твоя воля, батюшка; делай, как хочешь. Мартын. То-то ж; смотри… Мартын. Вон и другой сумасброд. Зачем пожаловал? Бертольд. Здравствуй, сосед. Мне до тебя нужда. Мартын. Нужда! Опять денег? Бертольд. Да… не можешь ли одолжить полтораста гульденов? Мартын. Как не так — где мне их взять? Я ведь не клад. Бертольд. Пожалуй — не скупись. Ты знаешь, что эти деньги для тебяне пропадшие. Мартын. Как не пропадшие? Мало ли я тебе передавал денег? кудаони делись? Бертольд. В дело пошли; но теперь прошу тебя уж в последний раз. Мартын. Об этих последних разах я слышу уж не в первый раз. Бертольд. Нет, право. Последний мой опыт не удался от безделицы —теперь уж я всё расчислил; опыт мой не может не удаться. Мартын. Эх, отец Бертольд! Коли бы ты не побросал в алхимическийогонь всех денег, которые прошли через твои руки, то был быбогат. Ты сулишь мне сокровища, а сам приходишь ко мне замилостыней. Какой тут смысл? Бертольд. Золота мне не нужно, я ищу одной истины. Мартын. А мне чорт ли в истине, мне нужно золото. Бертольд. Так ты не хочешь поверить мне еще? Мартын. Не могу и не хочу. Бертольд. Так прощай же, сосед. Мартын. Прощай. Бертольд. Пойду к барону Раулю, авось даст он мне денег. Мартын. Барон Рауль? да где взять ему денег? Вассалы его разорены. —А, славу богу, нынче по большим дорогам не так-толегко наживаться. Бертольд. Я думаю, у него деньги есть, потому что у герцога затеваетсятурнир, и барон туда отправляется. Прощай. Мартын. И ты думаешь, даст он тебе денег? Бертольд. Может быть и даст. Мартын. И ты употребишь их на последний опыт? Бертольд. Непременно. Мартын. А если опыт не удастся? Бертольд. Нечего будет делать. Если и этот опыт не удастся, то алхимия вздор. Мартын. А если удастся? Бертольд. Тогда… я возвращу тебе с лихвой и благодарностию всесуммы, которые занял у тебя, а барону Раулю открою великуютайну. Мартын. Зачем барону, а не мне? Бертольд. И рад бы, да не могу: ты знаешь, что я обещался пресвятойбогородице разделить мою тайну с тем, кто поможет мне припоследнем и решительном моем опыте. Мартын. Эх, отец Бертольд, охота тебе разоряться! Куда ж ты? —постой! Ну, так и быть. На этот раз дам тебе денег взаймы.Бог с тобою! Но смотри ж, сдержи свое слово. Пусть этотопыт будет последним и решительным. Бертольд. Не бойся. Другого уж не понадобится… Мартын. Погоди же здесь; сейчас тебе вынесу — сколько, бишь, тебе надобно? Бертольд. Полтораста гульденов. Мартын. Полтораста гульденов… Боже мой! и еще в какие крутые времена! БЕРТОЛЬД И ФРАНЦ. Бертольд. Здравствуй, Франц, о чем ты задумался? Франц. Как мне не задумываться? Сейчас отец грозился меня выгнатьи лишить наследства. Бертольд. За что это? Франц. За то, что я знакомство веду с рыцарями. Бертольд. Он не совсем прав, да и не совсем виноват. Франц. Разве мещанин недостоин дышать одним воздухом с дворянином?Разве не все мы произошли от Адама? Бертольд. Правда, правда. Но видишь, Франц, уже этому давно: Каини Авель были тоже братья, а Каин не мог дышать одним воздухомс Авелем — и они не были равны перед богом. В первомсемействе уже мы видим неравенство и зависть. Франц. Виноват ли <я> в том, что <не> люблю своего состояния? чточесть для меня дороже денег? Бертольд. Всякое состояние имеет свою честь и свою выгоду. Дворянинвоюет и красуется. Мещанин трудится и богатеет. Почтен дворянин за решеткою своей башни — купец в своей лавке… Франц. Вот тебе полтораста гульденов — смотри же, тешу тебяв последний раз. Бертольд. Благодарен, очень благодарен. Увидишь, не будешьраскаиваться. Мартын. Постой! Ну, а если опыт твой тебе удастся, и у тебя будети золота и славы вдоволь, будешь ли ты спокойно наслаждатьсяжизнию? Бертольд. Займусь еще одним исследованием: мне кажется, есть средствооткрыть perpetuum mobile… Мартын. Что такое perpetuum mobile? Бертольд. Perpetuum mobile, то есть вечное движение. Если найдувечное движение, то я не вижу границ творчеству человеческому…видишь ли, добрый мой Мартын: делать золото задачазаманчивая, открытие, может быть, любопытное — но найтиperpetuum mobile… o!… Мартын. Убирайся к чорту с твоим perpetuum mobile!…. Ей-богу,отец Бертольд, ты хоть кого из терпения выведешь. Ты требуешьденег на дело, а говоришь бог знает что. Невозможно.Экой он сумасброд! Бертольд. Экой он брюзга! Франц. Чорт побери наше состояние! — Отец у меня богат — а мнекакое дело? Дворянин, у которого нет ничего, кроме зазубренногомеча да заржавленного шлема, счастливее и почетнее отцамоего. Отец мой сымает перед ним шляпу — а тот и не смотритна него. — Деньги! потому что деньги достались ему не дешево,так он и думает, что в деньгах вся и сила — как не так! Еслион так силен, попробуй отец ввести меня в баронский замок!Деньги! деньги рыцарю не нужны — на то есть мещане —как прижмет их, так и забрызжет кровь червонцами!… Чорт поберинаше состояние! — Да по мне лучше быть последним минстрелем —этого, по крайней мере, в замке принимают… Госпожаслушает его песни, наливает ему чашу и подносит из своихрук… Купец, сидя за своими книгами, считает, считает, клянется,хитрит перед всяким покупщиком: „Ей-богу, сударь, самыйлучший товар, дешевле нигде не найдете“. — Врешь ты, жид. —„Никак нет, честию вас уверяю“…. Честию!… Хороша честь!А рыцарь — он волен как сокол… он никогда не горбился надсчетами, он идет прямо и гордо, он скажет слово, ему верят…Да разве это жизнь? — Чорт ее побери! — Пойду лучшев минстрели. Однако, что это сказал монах? Турнир в* и туда едетбарон — ах, боже мой! там будет и Клотильда. Дамы обсядуткругом, трепеща за своих рыцарей — трубы затрубят — выступятгерольды — рыцари объедут поле, преклоняя копья перед балкономсвоих красавиц… трубы опять затрубят — рыцари разъедутся —помчатся друг на друга… дамы ахнут… боже мой!и никогда не подыму я пыли на турнире, никогда герольдыне возгласят моего имени, презренного мещанского имени,никогда Клотильда не ахнет… Деньги! кабы знал он, как рыцари презирают нас, несмотряна наши деньги… Альбер. А! это Франц; на кого ты раскричался? Франц. Ах, сударь, вы меня слышали… я сам с собою рассуждал…Альбер. А о чем рассуждал ты сам с собою? Франц. Я думал, как бы мне попасть на турнир. Альбер. Ты хочешь попасть на турнир? Франц. Точно так. Альбер. Ничего нет легче: у меня умер мой конюший — хочешь лина его место? Франц. Как! бедный ваш Яков умер? отчего ж он умер? Альбер. Ей-богу, не знаю — в пятницу он был здоровешенек; вечеромворотился я поздно (я был в гостях у Ремона и порядочно подпил) —Яков сказал мне что-то….. я рассердился и ударилего — помнится, по щеке — а может быть и в висок — однако,нет: точно по щеке; Яков повалился — да уж и не встал; я легне раздевшись — а на другой день узнаю, что мой бедный Яков —умре?. Франц. Ай, рыцарь! видно, пощечины ваши тяжелы. Альбер. На мне была железная рукавица. — Ну что же, хочешь бытьмоим конюшим? Франц . Вашим конюшим? Альбер. Что ж ты почесываешься? соглашайся. — Я возьму тебя натурнир — ты будешь жить у меня в замке. Быть оруженосцему такого рыцаря, как я, не шутка: ведь уж это ступень. Современем,как знать, тебя посвятим и в рыцари — многие такначинали. Франц. А что скажет мой отец? Альбер. А ему какое дело до тебя? Франц. Он меня наследства лишит… Альбер. А ты плюнь — тебе же будет легче. Франц. И я буду жить у вас в замке?… Альбер. Конечно. — Ну, согласен? Франц. Вы не будете давать мне пощечин? Альбер. Нет, нет, не бойся; а хоть и случится такой грех — что забеда? — не все ж конюшие убиты до смерти. Франц. И то правда: коли случится такой грех — посмотрим, ктокого… Альбер. Что? что ты говоришь, я тебя не понял? Франц. Так, я думал сам про себя. Альбер. Ну, что ж — соглашайся… Франц. Извольте — согласен. Альбер. Нечего было и думать. Достань-ка себе лошадь и приходико мне. БЕРТА И КЛОТИЛЬДА. Клотильда. Берта, скажи мне что-нибудь, мне скучно. Берта. О чем же я буду вам говорить? — не о нашем ли рыцаре? Клотильда. О каком рыцаре? Берта. О том, который остался победителем на турнире. Клотильда. О графе Ротенфельде. Нет, я не хочу говорить о нем; вотуже две недели, как мы возвратились — а он и не думал приехатьк нам; это с его стороны неучтивость. Берта. Погодите — я уверена, что он будет завтра… Клотильда. Почему ты так думаешь? Берта. Потому, что я его во сне видела. Клотильда. И, боже мой! Это ничего не значит. Я всякую ночь вижуего во сне. Берта. Это совсем другое дело — вы в него влюблены. Клотильда. Я влюблена! Прошу пустяков не говорить… Да и прографа Ротенфельда толковать тебе нечего. Говори мне оком-нибудь другом. Берта. О ком же? О конюшем братца, о Франце? Клотильда. Пожалуй — говори мне о Франце. Берта. Вообразите, сударыня, что он от вас без ума. Клотильда. Франц от меня без ума? кто тебе это сказал? Берта. Никто, я сама заметила; когда вы садитесь верьхом, онвсегда держит вам стремя; когда служит за столом, он не <видит>никого, кроме вас; если вы уроните платок, он всех проворнееего подымет — а на нас и не смотрит… Клотильда. Или ты дура, или Франц предерзкая тварь… Альбер. Сестра, представляю тебе твоего рыцаря, граф приехалпогостить в нашем замке. Граф. Позвольте, благородная девица, недостойному вашему рыцарюеще раз поцеловать ту прекрасную руку, из которойполучил я драгоценнейшую награду… Клотильда. Граф, я рада, что имею честь принимать вас у себя… Братец,я буду вас ожидать в северной башне… (Уходит.) Граф. Как она прекрасна! Альбер. Она предобрая девушка. Граф, что же вы не раздеваетесь?Где ваши слуги? Франц! разуй графа. (Франц медлит.) Франц,разве ты глух? Франц. Я не всемирный слуга, чтобы всякого разувать. Граф. Ого, какой удалец! Альбер. Грубиян! Я тебя прогоню! Франц. Я сам готов оставить замок. Альбер. Мужик, подлая тварь! Извините, граф, я с ним управлюсь…Вон!… (Толкает его в спину.) Чтобы духа твоего здесь небыло. Граф. Пожалуйста, не трогайте этого дурака; он, право, не стоит… Клотильда. Братец, мне до тебя просьба. Альбер. Чего ты хочешь? Клотильда. Пожалуйста, прогони своего конюшего Франца; он осмелилсямне нагрубить…. Альбер. Как! и тебе?… Жаль же, что я уж его прогнал; он от менятак скоро б не отделался. Да что ж он сделал? Клотильда. Так, ничего. Если ты уж его прогнал, так нечего и говорить.Скажи, братец, долго ли граф пробудет у нас? Альбер. Думаю, сестра, что это будет зависеть от тебя. Что ж тыкраснеешь?…. Клотильда. Ты всё шутишь — а он и не думает… Альбер. Не думает? о чем же? Клотильда. Ах, братец, какой ты несносный! Я говорю, что граф обомне и не думает… Альбер. Посмотрим, посмотрим — что будет, то будет. Франц. Вот наш домик…. Зачем было мне оставлять его для гордогозамка? Здесь я был хозяин, а там — слуга… и длячего?… для гордых взоров наглой благородной девицы.Я переносил унижения, я унизился в глазах моих — я сделалсяслугою того, кто был моим товарищем, я привык сносить детскиеобиды глупого, избалованного повесы… я не примечалничего….. Я, который не хотел зависеть от отца — я сталзависим от чужого… И чем это всё кончилось? — боже…кровь кидается в лицо — кулаки мои сжимаются….О, я имотомщу, отомщу… Как-то примет меня отец! Карл . Кто там так бодро стучится? — А! Франц, это ты!Вот чорт принес! Франц. Здравствуй, Карл; отец дома? Карл. Ах, Франц — давно же ты здесь не был… Отец твой с месяцкак уж помер. Франц. Боже мой! Что ты говоришь?.. Отец мой умер! —Невозможно! Карл. Так-то возможно, что его и схоронили Франц. Бедный, бедный старик!….. И мне не дали знать, что онболен! может быть, он умер с горести — он меня любил; он чувствовалсильно. Карл, и ты не мог послать за мною! он меня бы благословил… Карл. Он умер, осердясь на приказчика и выпив сгоряча три бутылкипива — оттого и умер. Знаешь ли что еще, Франц? Ведьон лишил тебя наследства — а отдал всё свое имение…. Франц. Кому? Карл. Не смею тебе сказать — ты такой вспыльчивый… Франц. Знаю: тебе… Карл. Бог видит, я не виноват. — Я готов был бы тебе всё отдать…потому что, видишь ли, хоть закон и на моей стороне —однако, вот, по совести, чувствую, что всё-таки сын наследникотца, а не подмастерье…. Но, видишь, Франц… я ждал тебя,а ты не приходил — я и женился… а вот теперь, как женат,уж я и не знаю, что делать… и как быть… Франц. Владей себе моим наследством. Карл, я у тебя его не требую.На ком ты женат? Карл. На Юлии Фурст, мой добрый Франц, на дочери ИоганнаФурста, нашего соседа… я тебе ее покажу. Если хочешьостаться, то у меня есть порожний уголок… Франц. Нет, благодарствуй, Карл. Кланяйся Юлии — и вот отдайей эту серебряную цепочку — от меня на память…. Карл. Добрый Франц! — Хочешь с нами отобедать? — мы толькочто сели за стол… Франц. Не могу, я спешу… Карл. Куда же? Франц. Так, сам не знаю — прощай. Карл. Прощай, бог тебе помоги. А какой ондобрый малый — и как жаль, что он такой беспутный! — Ну,теперь я совершенно покоен; у меня не будет ни тяжбы, нихлопот. ВАССАЛЫ, ВООРУЖЕННЫЕ КОСАМИ И ДУБИНАМИ. Франц. Они проедут через эту лужайку — смотрите же, не робеть;подпустите их как можно ближе, продолжая косить — рыцарина вас гаркнут — и наскачут — тут вы размахнитесь косами, полошадиным ногам — а мы из лесу и приударим… чу!…. —Вот они. Косари . Ходит во? поле косаЗелена?я полосаВслед за ней ложится.Ой, ходи, моя коса.Сердце веселится. Рыцари. Гей, вы — долой с дороги! Альбер. Долой, говорят вам!… Что это значит, Ротенфельд? онини с места. Ротенфельд. А вот, пришпорим лошадей да потопчем их порядком…. Косари. Ребята, не робеть… Франц . Вперед, ребята! У! у!… Один рыцарь . Плохо брат — их более ста человек… Другой. Ничего, нас еще пятеро верьхами… Рыцари. Подлецы, собаки, вот мы вас! Вассалы. У! у! у!.. Вассалы . Наша взяла!… Кровопийцы! разбойники! гордецы поганые!Теперь вы в наших руках…. Франц. Который из них Ротенфельд? — Друзья! подымите забрала —где Альбер? Один из них. Господа! посмотрите, что это значит? Здесь дерутся… Другой. Это бунт — подлый народ бьет рыцарей… Рыцари. Господа! господа!… Копья в упор!.. Пришпоривай!…. Вассалы. Беда! Беда! Это рыцари!… Франц. Куда вы! Оглянитесь, их нет и десяти человек!.. Рыцарь. Постой! брат…. успеешь им проповедать. Другой. И эти подлые твари могли победить благородных рыцарей!смотрите, один, два, три… девять рыцарей убито. Да это ужас.(Лежащие рыцари встают один за другим.) Рыцари. Как! вы живы? Альбер. Благодаря железным латам… (Все смеются.) Ага! Франц,это ты, дружок? Очень рад, что встречаю тебя….. Господа10рыцари! благодарим за великодушную помощь.Один из рыцарей. Не за что; на нашем месте вы бы сделали то же самое. Ротенфельд. Смею ли просить вас в мой замок дни на три, отдохнутьпосле сражения и дружески попировать?…. Рыцарь. Извините, что не можем воспользоваться вашим благороднымгостеприимством. Мы спешим на похороны Эльсбергскогопринца — и боимся опоздать…. Ротенфельд. По крайней мере, сделайте мне честь у меня отужинать. Рыцарь. С удовольствием. — Но у вас нет лошадей — позвольтепредложить вам наших… мы сядем за вами как освобожденныекрасавицы. А этого молодца, так и быть, довезем уждо первой виселицы… Господа, помогите его привязать к репицемоей лошади… ЗАМОК РОТЕНФЕЛЬДА. Один рыцарь. Славное вино! Ротенфельд. Ему более ста лет… Прадед мой поставил его в погреботправляясь в Палестину, где и остался; этот поход ему стоилдвух замков и ротенфельдской рощи, которую продал он забесценок какому-то епископу. Рыцарь. Славное вино! — За здоровье благородной хозяйки!.. Рыцари. За здоровье прекрасной и благородной хозяйки!.. Клотильда. Благодарю вас, рыцари…. За здоровье ваших дам… Ротенфельд. За здоровье наших избавителей! Рыцари. За здоровье наших избавителей! Один из рыцарей. Ротенфельд! праздник ваш прекрасен; но ему чего-тонедостает… Ротенфельд. Знаю, кипрского вина; что делать — всё вышло на прошлойнеделе. Рыцарь. Нет, не кипрского вина; не достает песен миннезингера… Ротенфельд. Правда, правда…. Нет ли в соседстве миннезингера;ступайте-ка в гостиницу… Альбер. Да чего ж нам лучше? Ведь Франц еще не повешен —кликнуть его сюда… Ротенфельд. И в самом деле, кликнуть сюда Франца! Рыцарь. Кто этот Франц? Ротенфельд. Да тот самый негодяй, которого вы взяли сегодня в плен. Рыцарь. Так он и миннезингер? Альбер. О! всё, что вам угодно. Вот он. Ротенфельд. Франц! рыцари хотят послушать твоих песен, коли страхне отшиб у тебя памяти, а голос еще не пропал. Франц. Чего мне бояться? Пожалуй, я вам спою песню моего сочинения.Голос мой не задрожит, и язык не отнялся. Ротенфельд. Посмотрим, посмотрим. Ну — начинай… Франц . Жил на свете рыцарь бедный,Молчаливый и простой,С виду сумрачный и бледный,Духом смелый и прямой.Он имел одно виденье,Непостижное уму,И глубоко впечатленьеВ сердце врезалось ему.С той поры, сгорев душою,Он на женщин не смотрел,Он до гроба ни с одноюМолвить слова не хотел.Он себе на шею четкиВместо шарфа навязал,И с лица стальной решеткиНи пред кем не подымал.Полон чистою любовью,Верен сладостной мечте,А. М. D.[2] своею кровьюНачертал он на щите.И в пустынях Палестины,Между тем как по скаламМчались в битву паладины,Именуя громко дам, —Lumen coelum, sancta rosa![3]Восклицал он, дик и рьян,И как гром его угрозаПоражала мусульман.Возвратясь в свой замок дальный,Жил он строго заключен;Всё безмолвный, всё печальный,Как безумец умер он. Рыцари. Славная песня; да она слишком заунывна. Нет ли чегоповеселее? Франц. Извольте; есть и повеселее. Ротенфельд. Люблю за то, что не унывает! — Вот тебе кубок вина. Франц. Воротился ночью мельник…Жонка! Что за сапоги?Ах ты, пьяница, бездельник!Где ты видишь сапоги?Иль мутит тебя лукавый?Это ведра. — Ведра? право? —Вот уж сорок лет живу,Ни во сне, ни на явуНе видал до этих порЯ на ведрах [медных] шпор. Рыцари. Славная песня! прекрасная песня! — ай-да миннезингер! Ротенфельд. А всё-таки <я> тебя повешу. Рыцари. Конечно — песня песнею, а веревка веревкой. Одно другомуне мешает. Клотильда. Господа рыцари! я имею просьбу до вас — обещайтесьне отказать. Рыцарь. Что изволите приказать? Другой. Мы готовы во всем повиноваться. Клотильда. Нельзя <ли> помиловать этого бедного человека?.. он ужедовольно наказан и раной и страхом виселицы. Ротенфельд. Помиловать его!… Да вы не знаете подлого народа. Еслине пугнуть их порядком да пощадить их предводителя, то онизавтра же взбунтуются опять… Клотильда. Нет, я ручаюсь за Франца. Франц! Не правда ли, что, еслитебя помилуют, то уже более бунтовать не станешь? Франц . Сударыня… Сударыня…. Рыцарь. Ну, Ротенфельд…. что дама требует, в том рыцарь не можетотказать. Надобно его помиловать. Рыцари. Надобно его помиловать. Ротенфельд. Так и быть: мы его не повесим — но запрем его в тюрьму,и даю мое честное слово, что он до тех пор из нее не выдет,пока стены замка моего не подымутся на воздух и не разлетятся… Рыцари. Быть так….. Клотильда. Однако…. Ротенфельд. Сударыня, я дал честное слово. Франц. Как, вечное заключение! Да по мне лучше умереть. Ротенфельд. Твоего мнения не спрашивают — отведите его в башню…. Франц. Однако ж я ей обязан жизнию!

Вечерня отошла давно,Но в кельях тихо и темно.Уже и сам игумен строгийСвои молитвы прекратилИ кости ветхие склонил,Перекрестясь, на одр убогий.Кругом и сон и тишина,Но церкви дверь отворена;Трепещет . . . луч лампады,И тускло озаряет онИ темну живопись икон,И позлащенные оклады. И раздается в тишинеТо тяжкий вздох, то шепот важный,И мрачно дремлет в вышинеСтаринный свод, глухой и влажный. Стоят за клиросом чернецИ грешник — неподвижны оба —И шепот их, как глас из гроба,И грешник бледен, как мертвец. Монах Несчастный — полно, перестань,Ужасна исповедь злодея! Заплачена тобою даньТому, кто, в злобе пламенея,Лукаво грешника блюдетИ к вечной гибели ведет.Смирись! опомнись! время, время,Раскаянья . . . . покровЯ разрешу тебя — греховСложи мучительное бремя.

Отрывок из . Теперь моя пора: я не люблю весны;Скучна мне оттепель; вонь, грязь — весной я болен;Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены.Суровою зимой я более доволен,Люблю её снега; в присутствии луныКак лёгкий бег саней с подругой быстр и волен,Когда под соболем, согрета и свежа,Она вам руку жмёт, пылая и дрожа!

Когда владыка ассирийскийНароды казнию казнилИ Олоферн весь крап азинскииЕго деснице покорил,—Высок смиреньем терпеливымИ крепок верой в бога сил,Перед сатрапом горделивымИзраил выи не склонил;Во все пределы ИудеиПроникнул трепет. ИереиОдели вретищем алтарь;Народ завыл, объятый страхом,Главу покрыв золой и прахом,И внял ему всевышний царь. Притек сатрап к ущельям горнымИ зрит: их узкие вратаЗамком замкнуты непокорным;Стеной, как поясом узорным,Препоясалась высота. И, над тесниной торжествуя,Как муж на страже, в тишинеСтоит, белеясь, ВетилуяВ недостижимой вышине. Сатрап смутился изумленный —И гнев в нем душу помрачил…И свой совет разноплеменныйОн — любопытный — вопросил:«Кто сей народ? и что их сила,И кто им вождь, и отчегоСердца их дерзость воспалила,И их надежда на кого?..»И встал тогда сынов АммонаВоеначальник АхиорИ рек — и Олоферн со тронаСклонил к нему и слух и взор.

Дук Вам объяснять правления началаИзлишним было б для меня трудом.Не нужно вам ничьих советов. ЗнаньемПревыше сами вы всего. Мне толькоВо всем на вас осталось положиться.Народный дух, законы, ход правленьяПостигли вы верней, чем кто б то ни был.Вот вам наказ: желательно б нам было,Чтоб от него не отшатнулись вы.Позвать к нам Анджело.Каков он будетПо мненью вашему на нашем месте?Вы знаете, что нами он назначенНас заменить в отсутствии, что мыИ милостью и страхом облеклиНаместника всей нашей власти, что жеОб нем вы мните? Ескал Если в целой ВенеСей почести достоин кто-нибудь,Так это Анджело. Дук Вот он идет. Анджело Послушен вашей милостивой воле,Спешу принять я ваши приказанья. Дук Анджело, жизнь твоя являетТо, что с тобою совершится впредь.__________________

В славной в Муромской земле,В Карачарсве селеЖил-был дьяк с своей дьячихой.Под конец их жизни тихойБог отраду им послал —Сына им он даровал.

В степях зеленых Буджака,Где Прут, заветная река,Обходит русские владенья,При бедном устье ручейкаСтоит безвестное селенье.Семействами болгары тутВ беспечной дикости живут,Храня родительские нравы,Питаясь . . . . . . трудом,И не заботятся о том,Как ратоборствуют державыИ грозно правят их судьбой.

Ты вянешь и молчишь; печаль тебя снедает;На девственных устах улыбка замирает.Давно твоей иглой узоры и цветыНе оживлялися. Безмолвно любишь тыГрустить. О, я знаток в девической печали;Давно глаза мои в душе твоей читали.Любви пе утаишь: мы любим, и как нас,Девицы нежные, любовь волнует вас.Счастливы юноши! Но кто, скажи, меж имиКрасавец молодой с очами голубыми,С кудрями черными?.. Краснеешь? Я молчу,Но знаю, знаю всё; и если захочу,То назову его. Не он ли вечно бродитВкруг дома твоего и взор к окну возводит?Ты втайне ждешь его. Идет, и ты бежишь,И долго вслед за ним незримая глядишь.Никто на празднике блистательного мая,Меж колесницами роскошными летая,Никто из юношей свободней и смелейНе властвует конем по прихоти своей.

Ненастный день потух; ненастной ночи мглаПо небу стелется одеждою свинцовой;Как привидение, за рощею сосновойЛуна туманная взошла…Всё мрачную тоску на душу мне наводит»Далеко, там, луна в сиянии восходит;Там воздух напоен вечерней теплотой;Там море движется роскошной пеленойПод голубыми небесами…Вот время: по горе теперь идет онаК брегам, потопленным шумящими волнами;Там, под заветными скалами,Теперь она сидит печальна и одна…Одна… никто пред ней не плачет, не тоскует;Никто ее колен в забвенье не целует;Одна… ничьим устам она не предаетНи плеч, ни влажных уст, ни персей белоснежных.. . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . .Никто ее любви небесной не достоин.Не правда ль: ты одна… ты плачешь… я спокоен;. . . . . . . . . . . . .Но если . . . . . . . . . . . . .

Царица голосом и взоромСвой пышный оживляла пир,Все, Клеопатру славя хором,В ней признавая свой кумир,Шумя, текли к ее престолу,Но вдруг над чашей золотойОна задумалась — и долуПоникла дивною главой. И пышный пир как будто дремлет,И в ожиданье всё молчит…Но вновь она чело подъемлетИ с видом важным говорит:«Внемлите мне: могу равенствоМеж вас и мной восстановить.В моей любви для вас блаженство,Блаженство можно вам купить:Кто к торгу страстному приступит?Свои я ночи продаю.Скажите, кто меж вами купитЦеною жизни ночь мою?» Она рекла. Толпа в молчанье.И всех в волнении сердца.Но Клеопатра в ожиданьеС холодной дерзостью лица:«Я жду,— вещает,— что ж молчите?Иль вы теперь бежите прочь?Вас было много; приступите,Торгуйте радостную ночь». И гордый взор она обводитКругом поклонников своих…Вдруг — из рядов один выходит,Вослед за ним и два других.Смела их поступь, ясны очи.Царица гордо восстает.Свершилось: куплены три ночи..,И ложе смерти их зовет. И снова гордый глас возвысила царица:«Забыты мною днесь венец и багряница!Простой наемницей па ложе восхожу;Неслыханно тебе, Киприда, я служу,И новый дар тебе ночей моих награда,О боги грозные, внемлите ж, боги ада,Подземных ужасов печальные цари!Примите мой обет: до сладостной зариВластителей моих последние желаньяИ дивной негою и тайнами лобзанья,Всей чашею любви послушно упою..,Но только сквозь завес во храмину моюБлеснет Овроры луч — клянусь моей порфирой,—Главы их упадут под утренней секирой!» Благословенные священною рукой,Из урны жребии выходят чередой,И первый Аквила, клеврет Помпея смелый,Изрубленный в боях, в походах поседелый.Презренья хладного не снес он от женыИ гордо выступил, суровый сын войны,На вызов роковых последних наслаждений,Как прежде выступал на славный клик сражений.Критон за ним, Критои, изнеженный мудрец,Воспитанный под небом Арголиды,От самых первых дней поклонник и певецИ пламенных пиров и пламенной Киприды.Последний имени векам не передал,Никем не знаемый, ничем не знаменитый;.Чуть отроческий пух, темнея, покрывалЕго стыдливые ланиты.Огонь любви в очах его пылал,Во всех чертах любовь изображалась —Он Клеопатрою, казалося, дышал,И молча долго им царица любовалась.

1 Недвижпый страж дремал на царственном пороге,Владыка севера [1] один в своем чертогеБезмолвно бодрствовал, и жребии землиВ увенчанной главе стесненные лежали,Чредою выпадалиИ миру тихую неволю в дар несли. 2 И делу своему владыка сам дивился.Се благо, думал он, и взор его носилсяОт Тибровых валов до Вислы и Невы,От сарскосельских лип до башен Гибралтара:’Всё молча ждет удара,Всё пало — под ярем склонились все главы, 3 «Свершилось! — молвил он.— Давно ль пароды мираПаденье славили великого кумира,. . . . . . . . . .. . . . . . . . . .. . . . . . . . . .. . . . . . . . . . 4 Давно ли ветхая Европа свирепела?Надеждой новою Германия кипела,Шаталась Австрия, Неаполь восставал,За Пиренеями давно ль судьбой народаУж правила Свобода,И Самовластие лишь север укрывал? 5 Давно ль — и где же вы, зиждители Свободы?Ну что ж? витийствуйте, ищите прав Природы,Волнуйте, мудрецы, безумную толпу —Вот Кесарь — где же Брут? О грозные витии,Целуйте жезл РоссииИ вас поправшую железную стопу». 6 Оп рек, и некий дух повеял невидимо,Повеял и затих, и вновь повеял мимо,Владыку севера мгновенный хлад объял,На царственный порог вперил, смутясь, он очи —Раздался бой полночи —И се внезапный гость в чертог царя предстал. 7 То был сей чудный муж [2] посланник провиденья,Свершитель роковой безвестного веленья,Сей всадник, перед кем склонилися цари,Мятежной вольности наследник и убийца,Сей хладный кровопийца,Сей царь, исчезнувший, как сон, как тень зари. 8 Ни тучной праздности ленивые морщины,Ни поступь тяжкая, ни ранние седины,Ни пламя бледное нахмуренных очейНе обличали в нем изгнанного героя,Мучением покояВ морях казненного по манию царей. 9 Нет, чудный взор его, живой, неуловимый,То вдаль затерянный, то вдруг неотразимый,Как боевой перун, как молния сверкал;Во цвете здравия и мужества и мощи,Владыке полунощиВладыка запада, грозящий, предстоял. 10 Таков он был, когда в равнинах АвстерлицаДружины севера гнала его десница,И русский в первый раз пред гибелью бежал,Таков он был, когда с победным договоромИ с миром и с позоромПред юным он царем в Тильзите предстоял.___________________

Не тем горжусь я, мой певец,Что привлекать умел стихамиВниманье пламенных сердец,Играя смехом и слезами,Не тем горжусь, что иногдаМои коварные напевыСмиряли в мыслях юной девыВолненье страха и стыда,Не тем, что у столба сатирыРазврат и злобу я казнил,И что грозящий голос лирыНеправду в ужас приводил,Что непреклонным вдохповеньемИ бурной юностью моейИ страстью воли и гоненьемЯ стал известен мея? людей,—Иная, высшая наградаБыла мне роком суждепа —Самолюбивых дум отрада!Мечтанья суетного сна!... . . . . . . . . . . __________________ Офицер, один из самых радикальных декабристов. В феврале 1822 г. был арестован за политическую пропаганду среди солдат и заключен в Тирасиольскую крепость. Написано в ответ на послание В. Ф. Раевского «К друзьям», присланное из крепости и в значительной части обращенное к Пушкину. Свой ответ А. С. Пушкин не закончил и не отослал Раевскому.

Я не люблю твоей Корины,Скучны любезности картины.В ней только слезы да печальИ фразы госпожи де Сталь.Милее мне живая младость,Рассудок с сердцем пополам,Приятной лести жар и сладость,И смелость едких эпиграмм,Веселость шуток и рассказов,Воображенье, ум и вкус,И для того, мой Безобразов,К тебе . . . . . . . . . . . .

Теснится средь толпы еврей сребролюбивый.Под буркою казак, Кавказа властелин,Болтливый грек и турок молчаливый,И важный перс, и хитрый армянин.

Вдали тех пропастей глубоких,Где в муках вечных и жестокихГде слез во мраке льются реки,Откуда изгнаны навекиНадежда, мир, любовь и сон,Где море адское клокочет,Где, грешника внимая стон,Ужасный Сатана хохочет . . .