ГЛАВА 1 1 Не стану я писать размером Данта,Нет, — он тяжел для нас, как медный шлемДля головы теперешнего франта.Писать октавами… Увы! зачемМне подражать венчанному Торквато!(Наш Пушкин подражал ему когда-то,Задумавши коломенский рассказ),И стоит ли заботиться для васО тройственных созвучьях! Слух потерян:Певучий голос Музы не пленитТого, кто с колыбели был уверен,Что любит современность и развит. 2 Терплю я современность, как больныеСвои недуги терпят, — любо имБолтать об них, — недаром же иныеЗдоровяки завидуют больным.Но у людей (такая уж порода!)На фразы и на те должна быть мода.Так, например, не в моде презиратьТолпу; — но я могу толпе сказать:Не нужно мне твоих рукоплесканий!С меня довольно собственных моихСтрастей и дум, стремлений и страданий.Чтоб ими отогреть мой бедный стих. 3 Пусть патриот, как некий частный пристав,Во мне подозревает нигилизм,Пусть молодые свисты нигилистовПреследуют во мне патриотизм.В такой стране, где все грызут друг друга,Недаром я, от севера до югаСкитался, как непомнящий родства,По всем векам, ища свои права;Подслушивал Немврода, Магомета,Был гостем у Аспазии, внималРечам Весталки и большого света,Тревоги насекомых изучал. 4 Куда теперь? — Железная дорогаУмчит меня, или воздушный шар,Иль ты, повсюду ищущая бога.Мечта, рассудком сжатая, как пар?Лети, мечта! Неси мои сомненья,Мою любовь, мое ожесточеньеИ голос мой неси везде с собой,Как чайка крик свой носит над водой,Повсюду, где шумят валы да бури.Повсюду, где блуждают корабли,То исчезая в глубинах лазури,То уходя в объятия земли. 5 Гражданскую и всякую свободуСвободой поэтической моейПредупредив, я буду петь природу,Искусство, зло, добро, — родник идей —Все буду петь — и все, что человечно,То истинно, — что истинно, то вечно.Так разум мой — есть разум общий всем,Единый, не смущаемый ничем, —Как бог, он светит всем народам в мире.И если есть народы на звездах,И там — все те же «дважды два четыре»,И там — все тот же Прометей в цепях. 6 Сознательно капризам вдохновеньяЯ отдаюсь — и упиваюсь им.Чем больше сердце жаждет наслажденья,Тем больше ум сомнением томим;Чем больше я стихами упиваюсь,Тем больше я страдаю, — но не каюсь.Яснеет все, когда передо мнойДействительность озарена мечтой.Вон, — вечный Рим выходит из тумана,Я вижу храм Петра и Колизей,Афины — галереи Ватикана —И Палестину — фрески галерей. 7 Ночь южная, весенняя, немая.Как вечность, вечно неизменный хорСветил ведет по небу — золотаяЛуна плывет и очертанья горОкрестных с синими сливаются тенями.Верхушки пинн над ними веерамиРаскинулись по воздуху — стволыИх тонкие не видны из-за мглы;Та мгла, струясь, ложится над холмамиИ над рекою; Тибр у береговЕдва журчит и блещет полосамиВ нем отраженных, красных огоньков. 8 Рим окружен стеной — трава сухаяНа ней растет — на воротах запор.Вот омнибус. -В столицу не въезжая,Стоит и ждет. Чу! слышен разговорУ экипажа. — Носят чемоданы, —Вот, головы над ними (точно раныОсматривать позвали лекарей)Склоняются при свете фонарей.Таможенный чиновник отбираетБумаги, книги, листики газет —И, как предмет опасный, не пускаетВ столицу папы — детский пистолет. 9 Я очень рад, что я без чемодана,(Фантазии не нужен чемодан.)Я и забыл, что радоваться рано,Что б мог я провезти из наших странСпасительно-опасного для Рима!Не для него ль, как арфа серафимаНебесного — звуча, из тона в тонПерелился и смолк вечерний звон? —На этот раз последний звон вечерний.Тут пассажир один шепнул другим:— Пий молит бога Рим спасти от терний. —И омнибус без книг проехал в Рим. 10 Все в Риме спало — люди и статуи.(Статуи также ночью стоя спят.)Все было тайной — вздохи, поцелуи,Сны умирающих и сны ребят.Одни фонтаны, пенясь, шумно били,И этот шум их, — только отворилиВорота Рима, с трепетом проникНам в душу, как призыв иль как языкПленительный какого-то виденья…Шум этот звал нас… Кто-то уверял,Что есть какой-то холод вдохновенья.И я — я этот холод ощущал. 11 Мы двигались по площади безлюдной —Какая площадь! в мире нет иной,Подобной — камни и вода, и чудныйФасад, и обелиск — все было — строй —Гармония. — Широкою каймоюШла колоннада — тени полосоюЗубчатой прятались между колонн,Объемлющих простор со всех сторон;Ступени серебрились, точно инейПосыпал их — фонтаны вверх неслись —Ночные радуги сверкали в них, и синийСвод неба опирался на карниз 12 Всей площади. — Да, в мире нет подобной —Здесь каждый камень гений положил,Себе слагая мавзолей надгробный,Чтоб он об нем потомству говорил;Чтоб дух его в грядущих поколеньяхВитал и снился в райских сновиденьях;Чтоб этих камней царственный языкМог останавливать земных владык.И что ж! нет крепости сильней доныне,Как эта крепость: с кистью и резцомБраманто, Рафаели и БерниниСтоят здесь, точно с огненным мечом. 13 Вот сила! дух несчастного народаБез подвига не мог спокойно жить:Ему дана была одна свобода —Мечтать о дальнем небе и — творить.И отдался он творчеству — и силаРосла, росла и наконец сложилаТвердыню неприступную — у нейНи рва, ни пушек — но сердца людейПоверили в ее несокрушимость:Ложь долго может с миром воеватьИз-за таких чудес. — НевозмутимостьИскусства здесь на все кладет печать. 14 Та жизнь погасла: — но ее могилыНе трогайте, пока цела печать.Здесь враг теряет половину силы,И дерзкому здесь трудно устоятьВ лучах такого кроткого сиянья…Кому не жаль великого преданья!Вот идеал чистейшей красоты!Вот мученик с улыбкой! — Прочь, мечтыСуровые, мечты кровавой мести!И терпеливо римлянин несетЯрмо цепей — обман и — кражу чести —И, молча негодуя, молча ждет. 15 Что, если эти краски полиняют?Что, если эти камни упадут?Недаром папы к Франции взывают,Они в своем народе не найдутНи Рафаелей, ни Микель-Анжело.Италия недаром прошумелаИ поднялась, завидя новый путь,И уж ничем нельзя ее свернутьС того пути, ни силой, ни проклятьем,Ни чудом, ни бессеменным зачатьем,Ни возведеньем падших в чин святых {*}.{* Кунцевич, Японские мученики и т. д. (Прим. авт.)} 16 Не оживить отравленного чувстваИ не поднять давно упавших рук!Вы, папы, звали гения искусства,Теперь зовите гения наук.Но звать его вы будете напрасно:Он был не глух, когда вы громогласноКак над врагом и неба и земли,Над ним свое проклятье изрекли.Не вам — ему поверил век — и гений,Сломав оковы, из темниц ушел,Подслушал вопли новых поколенийИ медленно колеблет ваш престол. 17 Насмешливо глядит он на вериги,Которые ваш ум изобретал,И в ворота не пущенные книгиНевидимо по Риму забросал.Но пассажиры те, что в Рим пробралисьСо мной, о книгах мало сокрушались.Кто эти пассажиры — как сказать?Не мудрено их абрис набросать.Тут был какой-то ученик духовнойКакой-то школы, в сюртуке до пят,Остриженный, круглоголовый, полныйДетина, словом, будущий аббат. 18 Как наша водка горькая — полынью,Он был пропитан множеством цитат,Риторикой, схоластикой, латынью,И тем невежеством, которым радОн был делиться с каждым пассажиром.(Конечно, папа был его кумиром.)Ему какой-то немец возражал —Он ежился, смеялся и мигал.И хоть латынь из моды вышла ныне,Один студент из Кракова, поляк,Чтоб удивить нас, громко по-латынеСтал рассуждать — заметно не дурак 19 Был этот малый — тайным порученьемУже снабженный — двадцати трех лет,Он ехал к папе за благословеньем,И вез к нему от маменьки пакет.Таинственным казаться дипломатомУж он умел — и был аристократомТаким лощеным с головы до пят,Что, говоря с ним, будущий аббатПред ним заметно льстиво преклонялся,Но на груди смиренно прижималЛадонь к ладони, — то приподнимался,Чтоб отвечать, — то ухо выставлял. 20 Два англичанина — один ботаник,Другой, не знаю, что-то починитьБыл приглашен, как опытный механик,К синьору Антонелли. — Может быть,Дверь потайная или ванна с краномИспортилась в той комнатке с диваном,Куда ходил спасаться кардинал,И где свои грехи он обмывал.Еще тут было двое итальянскихКупцов из Пизы — да еще однаБыла Мадонна с парой глаз цыганских,Какого-то табашника жена. 21 Еще тут были мы и вместе с намиОдин русак («русак» же не всегдаОбозначает зайца — русакамиИ земляков зовем мы иногда).Итак, один из них был чисто русский.Его картуз и выговор французский,Особенный — когда он повторял:Oh sacre bleu ! его изобличал.При слове «Roma» навострил он уши.Он ехал к брату и направил путьС намереньем не просто бить баклуши,Но как-нибудь развлечься чем-нибудь. 22 И я (чтоб чем-нибудь и мне развлечься),Я им займусь. Земляк мой не привыкСтесняться — хочется ему разлечься,И он страдает… эдакий антик!Глаза припухли и надулись губы.Но — вообще черты лица не грубыИ даже не успели отцвести.Земляк мой был лет тридцати пяти,Но был на вид моложе. Без стесненийИ без борьбы любя игру страстей,Он не старел; для глупых приключенийСама судьба хранит таких людей. 23 Я знал его — таких кутил не много —А мало ли их было на Руси!Мы никогда их не судили строгоИ не чуждались — боже упаси!Мы даже думали: вот наши силы!Иного нет исхода им — и милыНам были ухари богатыри:Из них иные, что ни говори,Хоть, может быть, и были самодурыОдни осмеливались с пьяных глазШуметь и выражаться без цензуры,И молодежь им вторила, храбрясь. 24 И многое беспутникам прощалось,За что вы думаете? -за скандал,В котором изредка да проявлялосьПодавленное чувство: нас пленялТо цензор, пропустивший строчку с бранью.То удалец с невежливою дланью,Которого за подвиг в часть вели.Конечно, эти времена прошли…Но москвича знакомая фигураМне их напомнила — ну, для чегоПолзешь ты в Рим, широкая натура!Я думал, молча глядя на него. 25 Бесплодных мест не находил он раемИ к вечеру дорогою заснул.«Мы спать медведю вовсе не мешаем», —Поляк, смеясь, по-английски шепнулИ поглядел, что думает механик.Механик думал то же, что ботаник,А именно: не будь святой отец —Такой святой — была бы наконецЖелезная дорога, — потерялиМы целый день. — И эта мысль у нихВозникла разом. — Yes! — они сказалиДруг другу и не слушали других. 26 Итак, он спал: но, навостривши ушиПри слове «Рим» (как будто звук роднойРасшевелил Илюшина) ИлюшинПротер глаза. Ба! месяц над горой,И в воздухе заметна перемена;Картуз свалился, а его коленоСтучит в колено дамы, перед нимСидящей в экипаже. ОдержимКаким-то бесом, мой земляк в окошкоУткнулся и никак понять не мог,За что синьоры маленькая ножкаЕго носком ударила в сапог. 27 Он извинился. Мастер волочитьсяЗа юбками всех стран и всех племен,На этот раз он не успел влюбитьсяВ синьору — был ужасно утомлен.Прошедшей ночью он (прошу покорноВообразить), как ехал из Ливорно,Совсем не спал — составился кружок,Играли в карты, — он отстать не мог:Шумели волны, — палуба качалась,А он выигрывал — ему везло.Вот почему весь день ему дремалосьИ хмурилось румяное чело. 28 Бог знает, почему неравнодушенК столице папы и его судьбам,По стогнам Рима двигался Илюшин,Как бы не веря собственным глазам.И он молчал, и спутники молчали,Но те и так давно уж сознавали,Что нет у них ни общего добра,Ни общей пользы, что, друзья вчера,Они сегодня могут оказатьсяВрагами, если о мечтах своихИм как-нибудь случится проболтаться, —Мечты одних враги мечтам других. ГЛАВА 2 1 Мечты, мечты!., в них семя каждой страсти,Любовь, — вражда, — гром пушек, — звуки лир,Политика и бред у них во власти,Во власти весь волнующийся мир, —Одни цветут — другие увядаютИ — сильные бессильных вытесняютИз царства жизни: — кто-то победит!Дарвин! ты прав; смерть жизни не грозит,Она грозит живущим, — применяяЗакон твой к нашим роковым мечтам,Я вижу, как друг другу жить мешая,Они подчас мешают жить и нам. 2 Они и мне мешают — это ясно.Какой мечтою (черт ее возьми!)Я с юных лет так часто, так напрасно,Был увлекаем на борьбу с людьми?Зачем ищу любви в ее отраве,Зачем пишу, не доверяя славе,Спокойствием зачем не дорожу?Зачем опять с поэмой выхожуНа прежнюю унылую дорогу?Ведь если братья не побьют меняКаменьями, — и это слава богу!Иль этого еще не знаю я?.. 3 Один Илюшин это вряд ли знает,Он так отстал, что никаких стиховНи на какой трактат не променяет.Что делать! — и не глуп, да бестолков,Хоть в русском государстве и не новостьВ одном лице и ум и бестолковость.— Вот, вспомнил он, писал мне бедный братИз Рима — года два тому назад.А я не отвечал — он, может статься,Уж и не в Риме. В Лондон, может быть,Откочевал… Ну, глуп же я, признаться —Ну что бы написать… иль хоть спросить? 4 А улица все _у_же и все _у_же. —Как темный коридор, она ведетС площадки на площадку — неуклюжий,Влекомый клячами стуча ползетКазенный омнибус; кой-где мелькаетОгонь за сторон; месяц озаряетТо угол кровли, то стекло в окне,То белую афишу на стене.Вот чует нос, запахло гарью плошек…Опять фонтан, — опять журча дугойБежит струя, — нечаянно двух кошекСпугнув с крыльца, — кондуктор свищет: стой! 5 Приехали. — Гостиница. Какая?— «Минерва», говорят. — «Ну все равно,Минерва так Минерва, — вылезая,Сказал Илюшин, — мне давным-давноПора на боковую, да покудаГлаза глядят и закусить не худо.Синьора! Вы куда? Который час?»— Одиннадцать. — «Я проводил бы вас,Да города не знаю, — извините».— Mersi, — прощайте! мне не далеко.— «Прощайте, ну, а вы меня ведитеВ буфет. А есть ли нумер?» — Высоко 6 Под самой кровлей, — молвил camerieri,Держа фонарь и освещая имНа лестницу растворенные двери.«Oh! sacre bleu! Что я за херувим,Чтоб забираться на небо… Нельзя лиПониже». — No, signor {*}, вы опоздали…{* Нет, синьор (ит.).}— «А я чем виноват, что опоздал!»— Ничем, синьор. — «Какой же это зал?»— Столовая. — «Ну хорошо, а это?»— А это номер очень дорогой,Здесь граф живет. «И будет жить все лето?»— А может быть. — «Ну, дуй его горой! — 7 А это?» — Это номер… но немножкоОн неудобен. — «Это отчего?»— Да оттого что темный, без окошка.Хотите взять, я отопру его.«Так без окошка!» — Да, синьор, прохладаВ Италии, и говорить не надо,Как дорога; за это за одноДают нам деньги, и зачем окно?Писать хотите? — вот вам освещеньеИз коридора, только в коридорДверь отворите. —«Сделай одолженьеМой чемодан сюда». —— Si, si, signor!.. {*}{* Да, да, синьор!.. (ит.)} 8 Поужинав, как следует, в столовой,И наконец пройдясь по хересам,Земляк мой в номер свой ушел, готовыйУпасть в объятия Морфея, — там,Немедленно раздевшись, он, нималоНе думая, улегся; одеялоОтбросил и накрылся простыней;Но в этом странном номере был знойЕще душнее. — Мысленно ругаясь,Он сбросил все, что только сбросить мог,И так лежал, в раздумье погружаясь,Как гладиатор или полубог. 9 Но (выражаясь не высоким слогом)Земляк мой, по телесной красоте,И гладиатором, и полубогомМог показаться только в темноте.Для гладиатора — помят немного,И слишком пошловат для полубога.Он мог бы, как герой, поездку в РимНазвать труднейшим подвигом своим,Во-первых, жалуясь на поясницу,Он, чтоб уехать, врал своим друзьям,А во-вторых, уехать за границуНе мог, не расплатись то векселям. 10 И вот достиг он цели. — Что же надоНа первый раз? — Какая быть должнаЗа этот подвиг первая награда?..Конечно, ничего первее снаНе может быть, — а он заснуть не может,То беготня людей его тревожит,То он ворчит, что номер без окна,То чем-то кислым пахнет, — то слышнаКак будто музыка: не то гитара,Не то рояль, — то до утраБоится он задохнуться от жара —И в душу лезет глупая хандра. 11 Когда все стихло — мой неугомонныйЗемляк с досады настежь дверь открыл,И долго, полутрезвый, полусонный,С самим собой о чем-то говорил.И долго, взор свой упирая в стену,Глядел, как на завешанную сцену.Но вот настала тьма, — фонарь потух, —Вдали ударил час, — пропел петух.Вот наконец — впотьмах за дверью шорохПочудился, — чу! — скрыпнул башмачок…Илюшин мой, конечно, был не промах,Но к счастию порыв свой превозмог. 12 Черт с ней! подумал он — не до скандала…(Он, может быть, и сделал бы скандал,Да побоялся римского кинжала,Иль тайного соперника). Нахал —Он был не в духе — совесть обуялиВоспоминанья, — думы погружалиЕго не в сон, а в жизнь былую: — РимБыл позабыт, — Москва плыла над нимВо всей красе, — плыла, шумя садами,Трактирами, фонтанною водойИ банями, — плыла, блестя крестамиИ башнями, — и стал Илюшин мой 13 Чуть не стонать, — припомнилася Даша,Погибшая ревнивица, — однаИз многих тех, которым юность наша,Неблагодарная, так неверна,Которым за минуты наслажденьяМы рано платим холодом презренья,Или как вещь, наскучившую нам,Передаем с рук на руки друзьям.Плач этой Даши у его постели,И этот лепет, что в ушах горит,Как видно, в эти две иль три неделиЕго поездки не был им забыт. 14 Припомнились прогулки, тройки, сани,Гуляк полночных пьяная семья,И хор цыган с гитарами, и ТаниРазбитый голос: «Ты коса ль моя»,И карты — и картежные несчастья,И тот, который принимать участьяВ его разгуле не хотел, не мог,Как будто у него другой был бог,Или ему капризная природаДала иное (с тем чтоб погубить), —Ну, словом, брата — в эти два-три годаЖитья-бытья не мог он позабыть. 15 И у Илюшина глаза горели,И лепетал он: брата поскорей!Давайте брата! — ну как в самом делеУехал он куда-нибудь, злодей!А ну как скажут: с горя да с печалиИгнаша, брат ваш, — поминай как звали…Отправился. — Куда? — Да как сказать!Велел вам остальное промотатьИ умер нищим. — Там его жилищеПосмертное. — Ищите — он зарытНа старом католическом кладбищеИ, как изменник, русскими забыт… 16 Забыт! И темнота его душилаИ говорил он — то с самим собой,То с невидимкой: — Друг мой — брат мой милый!Что ты поделываешь? что с тобой?Ведь ты талант… большой талант, Игнаша!И верь мне, будет жизнь твоя, как чаша,Полна любви и всяческих проказ;Ведь ты не глуп, — умнее во сто разМеня, болвана. Ты сосредоточен,А я горяч, — но есть душа у насОбоих, и тебя люблю я очень — очень —Не может быть, чтоб ты в нужде угас. 17 Гляди, червонцы! — тетка отказала.Четыре тысячи… в продажу лошадейПустил… дом заложил — играл, — сначалаМне не везло. — Я целых пять ночейНе спал, — потом фортуна улыбнуласьИ знатный куш я выиграл, — проснулосьЖеланье покутить — да вспомнил честьИ воздержался, — значит, воля есть…Характер — братец! — Жизнью упиватьсяИлюшину никто б не помешал!Но — надо мне с тобою расквитаться,Бери, что есть — пока не промотал. 18 На этом, разумеется, ИлюшинНе кончил бреда. Ясно, что мечтойО позабытом брате был нарушенМечтательный души его покой;Иной тоски душевные припадкиБывают хуже всякой лихорадки,Но так расчувствоваться, как земляк,Способен всякий. — Ночь, вино, тюфяк,Усталость, тишина, воспоминанья.Расстроенные нервы и тепло,Все это вместе с жаждою свиданьяЕму расчувствоваться помогло. 19 Иной давно уж ядом сожаленийУспел свои надежды отравить,Без боли не выносит впечатлений,Давно боится верить и любить,Давно не спит — а утром, поглядите,Какой веселый — и не подходитеК нему с душой, исполненной заботИли тоски сердечной, — осмеет…Что делать! скажет, мир уж так устроен,Не вы один должны вращаться в нем;Взгляните на меня, как я спокоен…Да черт ли нам в спокойствии твоем! 20 Ну, а иной себя невольно спросит:Зачем и почему на склоне летОн именно того и не выносит,О чем мечтал когда-то, как поэт,К чему стремился… Или надломиласьДуша в те дни, когда она стремилась,Иль это счастье мнимое такойПозорной было куплено ценой,Что потеряло цену; — сердце сжалосьИ высохло, как выжатый лимон,И ничего от счастья не осталось,Прошло как сон и — отравило сон. 21 У меланхоликов заметны этиСтраданья по лицу, по блеску глаз,По медленной улыбке; — словно детиЗабитые, они смущают насСвоим молчаньем; тихи и угрюмы,Они весь день свои ночные думыУ сердца носят, и привыкли к ним,Как к неизменным спутникам своим,Но краснощекий здоровяк ИлюшинПоутру часто забывал о том,К чему весь вечер был неравнодушен,И звал себя за это подлецом. 22 А мы как назовем его? — нельзя лиНам справиться — (от кумушек узнать)?В тот день, когда его распеленали,Чтоб окрестив… его назвать.Приходский поп (на всех попов похожий!Ему дал имя «Алексей, раб божий», —Итак, он был раб божий АлексейВпоследствии, среди своих друзей,В Москве, он просто назван был АлешейТогда — я помню -он острить любил,Был увлечен корсетницей МатрешейИ одного шута на ней женил. 23 Но мне советовал не увлекаться;Нет, говорил он, лучше ты пиши,Учи перо уму повиноваться.Да куй стихи в огне своей души, —Ну, и гордись потом стиха закалом,Как боевой черкес своим кинжалом.Что ж делать? Видишь, у быка -рога,У волка — зубы, у коня — нога.У короля — заряженная пушка,А у тебя — твое спасенье — стих.Стих, как булат, он — для одних игрушкаИ меткое оружье для других. 24 Перо! назад! — заснул ли мой Илюшин?Сейчас заснет, — уж начал он мечтать.Что брат его все так же простодушен,И, как ребенок, рад его обнять.Вот, грезит он, большая мастерская…Окно полузавешено — нагаяНатурщица, четырнадцати лет,Откинув драпировку, на паркет(Как будто перед ней ручей студеный)Спускает ногу, — над ее плечомДрожит извив косы незаплетёной…«Брат, по-зна-комь!» — уже с большим трудом 25 Сознательно додумал наш приятель —И захрапел. — Не осуди его,О мой зоил — иль все равно, читатель!Спроси меня, как друга твоего, —И знаешь ли, что я тебе открою?У всякого есть свой конек, зимоюИ летом, часто ездишь ты на нем,То с наглостью, то ото всех тайком;Но замечай — от тайных огорчений,От явной неудачи, от тревогИ от бессонниц — в область сновиденийТебя всегда уносит твой конек. 26 И все-таки, любезный, — будь ты гений(В чем сомневаюсь), или знаменит(И это отношу к числу сомнений)И захрапи — как мой земляк храпит,Не вынося и дружеского храпу,Я на уши свою надвину шляпу,Хлестну Пегаса по крутым бокам,И марш! куда-нибудь! Какое намДо сонных дело! пусть их почивают…Другие люди ожидают нас —Положим даже, и не ожидают,Мы все-таки вплетем их в свой рассказ. ГЛАВА 3 1 Каков Рим ныне — это все мы знаем.Гостей разнохарактерной толпойОн каждый год с поклоном навещаем.Зато с июня, там, среди сухойРастительности, нет гостям покояОт духоты, от комаров и зноя.Теперь июль, — но ты иди за мнойИ не сердись, — Рим и в палящий знойТакой же Рим. Вон те же капуциныБредут попарно с четками в руках,Вон женщины широкие корзиныС бельем несут на стройных головах 2 И с пеною по раскаленным плитамВокруг бассейна катится вода;Вон мальчик голову накрыл корытом,Вон компаньол и целая ордаОслов с кошелками цветной капустыВ пыли идут на рынок, и хоть пустыГостиницы и дремлет ветурин,Один приезжий (старичок один)Бредет к обедне с зонтиком. Слепые,Безногие на лестницах сидят;Закрыты окна: жалюзи сквозныеКой-где раздвинуты, кой-где глядят, 3 Сквозь их раздвижки, очи огневыеИли мелькают, отражая день,Нагие плечи.Улицы глухиеИ тесные прохладнее — там тень,Там шорох, там продажа мелочная, —Жиды и крик факинов, — там сыраяКофейня даже днем освещенаЛючерной; там как снасти от окнаК окну, до чердаков, идут веревки,На них фуфайки, юбки, простыни,Белье внучат и бабушек обновки, —В них солнце бьет, а улица в тени. 4 Зато и вонь почти невыносима;Вот мутный Тибр, над ним плывут парыИ лихорадки, пугалища Рима,Холодные сопутницы жары.Дома над этим Тибром, — точно каждыйИ пытку вынес и томится жаждой, —Друг друга подпирают и теснят,И окна их без стекол так глядят,Как будто впадины, как будто очиНасквозь проткнутые… Как там живут?Как люди там проводят дни и ночиИ как, дыша миазмами, не мрут? 5 Где есть такие жалкие кварталы,Там часто жалки шышные дворцы;Но этого не знают кардиналы,Не ведают отечества отцы.Где бедность вопиющая, там, верьте,И вопиющая неправда. МерьтеНевежество невольное другимНевежеством, умышленно глухим.И немощь одного вам окажет ясно,Какую немощь прикрывает тот,Кто нынче вас осудит самовластно,А завтра сгубит или оберет. 6 А где сам Пий? Французскими штыкамиК престолу путь прочищен ли ему?Прочищен. Бедный! въехал со слезамиОн в ворота столицы. НикомуНе отказал в воем благословеньи,За всех молился, всем послал прощенье.В особенности тем, кто мертвый пал.Рим также со слезами подобралСвоих сограждан, павших за свободу,И перестал смеяться. Удино {*},С республиканским знаменем, народуПринес оковы — это ли смешно?! {* Французский генерал, в 1849 году осаждавший и взявший Рим приступом.(Прим. авт.)} 7 Прибывший из Гаэты Пий ДевятыйУже на даче. Дача у него —Такие же из мрамора палаты…Там воздух чище, — чище оттого,Что дальше от жидовского квартала,От Тибра, Форума и Квиринала.«Все укатили! Рим пустой стоит,Остались только боли», — говоритСтраж Ватикана, старый антикварий,В ливрее, в белом галстуке, в чулках.(Зимой он получает гонорарийНа безобидной службе при богах). 8 Вот он, в очках и будничной ливрее,Не чувствуя томительных жаров,Прохладные обходит галереиИ обметает ноги у богов.Все эти боли так же безучастныК страданьям Рима. Так же сладострастныВакханки, так же ясен Аполлон,И также славой гордо блещет он,Остановясь в своем воздушном беге…Все так же вакх над чашею поник,И, ногу заложа, в усталой негеСтоит Силен, осклабя юный лик. 9 Но страшного, болезненного стонаТого, которого с детьми скрутилИ давит змей, страданий ЛаоконаФранцузский барабан не заглушил;Минервы, в силу мысли облеченной,Во всеоружии, как мысль, рожденной,Спокойно поджидающей врагов,Не испугал холодный блеск штыков;Ни бомбы, ни картечь, ни лицемеры —Ничто не помешало красотамСтыдливо страстной и нагой ВенерыСиять а отраду людям и богам. 10 Хвала вам, камни? Знаю, кто не знает.Что ваша слава меркнет в наши дни.Но кто вас любит, тот вас понимает,Недаром вы всем гениям сродни.Как и они, вы заодно с природой:Как и они, вы созданы свободой,Недаром Рим невежественный к вамПочтительнее, чем к своим попам.Свободно горды и свободно страстны,Не вы ли без позора и оковПрошли, рабов стыдя (хоть и безгласны),Через мытарства двадцати веков. 11 Рим не был бы давно великим РимомИ вечным городом не мог бы слыть,Когда б искусство не было любимым,Когда б Европа гордая ценитьЕго развалин гордых не умела,Когда б она, как «наши», поумнелаИ не искала б чудных образцовДля современных кисти и резцов.Без иностранцев, и без их усердья,Бесплодным окруженный пустырем,Под звук органов, в лоне милосердья,Рим с голоду заснул бы вечным оном. 12 Без иностранцев Рим не мог бы видеть,Не мог бы слышать, скоро, может быть,Он разучился б даже ненавидеть,Как разучился пламенно любить.И грудь его была бы без отзываНа эти крики братского «призыва(Ибо ни слава правды написатьНе позволяет папская печать).Рим был бы глуше старого Китая,И этот католический КитайДогнил бы наконец и, умирая,Конечно перешел бы прямо в рай. 13 Где воля — дерзость, там всегда скандалы;Где мало пишут — много говорят;Где люди шепчутся, там радикалыВ народ пускают слухи и молчат;А пасмурные реакционерыЧем злей, чем строже принимают меры,Тем сами больше трусят, — уж таковИсход вещей, и вывод мой не нов.О чем же толки в этой полудикойСтолице? в Риме что за разговор?Не чудо ли свершил святой Маврикий?Не пойман ли гроза Албанских гор, 14 Бандит, а с ним и вся лихая банда?С французскими солдатами вчераНе подралась ли папская команда,И целы ли при этом кивера?Пока не то. Не то, — так что ж такое?Какая сплетня не дает покоя?Чернь упивается какой молвой?Да вот, какой-то, говорят, больной(Не то помешанный), крестообразноСложивши руки на пруди, стоитНа каменном мосту и праздноНа замок Ангела весь день глядит. 15 Ну, что ж?! Да говорят, что из-под шляпыЕго глаза горят таким огнем,Как будто он на эту крепость папыС проклятьем накликает божий гром.В его ж лице так много скорбной муки,Так худы пальцы, и так бледны руки,Так пылен плащ, повиснувший на нем,Что кажется не быть ему жильцомНа этом свете… Словом, очень страстныйКакой-то господин, и кто такой?Eh! che losa! {*} стоит как балаганный{* Кто это знает! (ит.).}Актер или трагический герой. 16 А между тем, замеченный толпою,Он не спешит, напротив, всю даютБму дорогу. Многие рукоюЕго приветствуют, иные «ру»у жмут.Чудак несчастный… или понималаТолпа, что нужно храбрости не мало.Чтоб выбрать эту позу — и стоять,Стоять, стоять и все молчать, молчать.Трагическая поза не годитсяНигде, но только в Риме погубитьСпособна поза: ложь (c)сего боится,И злу нельзя (молчаньем угодить. 17 _Кольми же паче_ угодить молчаньемОтчаянья, с презреньем на устах.И вот, донос, с подробным описаньемВсей жизни чудака, уже в рукахБлюстителей священного порядка.Для них все вздор: лень, голод, лихорадка,Разбои по дорогам, но не вздорОсмелившийся мыслить: это ворОпасный, он у бога души крадет,У бедных и богатых крадет онВсе то, что духовник в душе их садитНа пользу церкви, крадет веру, сон, 18 Доверье к иезуитам, безмятежностьИ послушанье. Если уж каратьТаких воров, то всякая тут нежностьНекстати, надо их вязать, сажать,Томить, пока у них не помутитсяРассудок. В Риме думать не годится,Зато тайком позволено грешить,Ибо святейший папа разрешитьГрехи всегда готов, по благодатиЕму дарованной, и так решилСовет: не дураки мы, нам некстатиЩадить того, кто б нас не пощадил 19 На этот раз, к несчастью, опоздалоСвятейшее судилище; скандалПроизошел ужасный, что не малоСмутило даже граждан.Жар спадал,Заря, пронизанная облаками,Обхватывала Рим, с его холмами,И колокольни стройные церквей,И куполы широкие на нейКак силуэты резко вырезались;Вдали пестрели выступы домов:Над Тибром тени синие качались,Предвестницы гнилых ночных паров. 20 Уж замок Ангела, всей шириноюИ всей своей надхолмной высотойВ тени, казался массою сплошною,Иль облаком лиловым, над землейОсевшим в виде круглой цитадели;Одни его края кой-где алели,Да сверху ангел крылья простиралИ в золоте зари едва мелькал;Статуи на мосту, как бы в припадкеВосторга, онемели, и на нихКак будто ветром мраморные складкиКрутились; но невозмутимо тих 21 Был вечер; пыль недвижная стоялаКак золотой туман, кой-где колоколаПерекликались. В улицах не малоГуляющих толпилось, демон злаБродил как сумерки, знаком не всем он,Лишь избранным понятен этот демон.Он сам сейчас префекту диктовалТакой приказ: «Альберти, что смущалНарод своею неприличной позой,Схватить, препроводить и допросить»,И, сам же тешась над такой угрозой,Сбирается начальству насолить. 22 Чудак, который так себя прославилТем, что, быть может, тронут головой,Уж на мосту давно свой пост оставилИ шел один по темной мостовой,Свои усы прикрыв плащом от пыли.Но вот его заметили. СледилиСначала издали, потом за нимСтолпились и пошли (таков уж Рим).Он оглянулся — все остановились;Навстречу сотням глаз он поднял взгляд.И странным выраженьем озарилисьЕго черты: он был и зол, и рад. 23 В одно и то же время и презреньеМгновенное мелькнуло на губах,И радость гордости, и сожаленье,И смелость, и какой-то дикий страх;Он побледнел и вздрогнул.«Вы идетеЗачем? — спросил он громко, — или ждете,Что я спасу вас! Господи, прости!Иль думаете вы меня спасти?»Толпа сконфузилась… уже готоваБыла и удалиться, и отстать,И верно б удалась, если б снова,Насупив брови, он не стал ворчать. 24 «За вас мне больно, римляне, но шляпыЯ пред рабами не хочу снимать».— «Но кто же ты?».— «Кто? у шпионов папыСпросите, ежели хотите знать».Толпа заволновалась.«Я СтефаноАльберти, я миланец, из Милана,Узнав, что брат мой, защищая Рим,В бою был ранен, я пришел за ним,Чтоб отвезти на родину. В больницеПочти здоровым обнял я его,Но сестры милосердия к темницеПриспособляли брата моего. 25 «В неволе он за то, что враг неволи,За то, что благороден он и смел,За то, что Рим любил, любил до боли,Любил до слез, за то, что прилетел,Сочувствуя великому народу,В воротах Рима биться за свободуВ те дни, когда французский генералВас бомбами громил и осыпал.Увы! затмивши солнце вашей славы,Французских пушек дым принес вам ночь,Где ж вам помочь Италии, когда выИ одному не можете помочь! 26 «Брат без суда отправлен в крепость латыИ вот томится с лишком, с лишком год.Как видно, те же когти, те же лапыУ инквизиции: кто попадет —Прощай! пощады нет! в одно лишь чудоЯ верил в Риме: в подкуп. Да! покудаБряцали скуды, верил я в него,Но тем не спас я брата моего,Мне не дал бог такого миллиона,Который бы донес мою мольбуДо высоты апостольского тронаИ мог бы увенчать мою борьбу. 27 «Теперь я нищий, все мои посланья,В которых я описывал моиИ нужды, и душевные страданья,Не доходили до моей семьи.Одни монахи ими потешались.И мысли у меня не раз мешались,Хотелось мне бежать домой, домой!Но как явиться к матери роднойБез сына? К братьям как прийти без брата?К невесте как прийти без жениха?Во имя бога и всего, что свято,Я кардинала умолял… ха, ха! 28 «Мне отвечали: ждите амнистии,Тогда простят. Простят! за что прощать!За то ль, что брат мой, по словам мессии,Пришел сюда за братьев умирать?Он стоит славы, а не истязанья.В священных книгах есть одно сказанье,Как ангел из тюрьмы освободилПетра апостола, цепь сокрушилИ растворил врата, а вы, ПетровыНаместники, вам тюрьмы воздвигать!Да все свободное сажать в оковы!Как вас за это не благословлять! 29 «Ключи от рая! где они?! Мы знаемКлючи от вечных тюрьм. Кто видел их,Ключи от рая?! Бели этим раемЗаведует палач друзей, родных,Мучитель сына иль мучитель брата,Заклятый враг всего, что сердцу свято,Какой осел захочет в этот рай!Нет, папа, нет, отец! не отворяйМне неба! Там, где ты, нет бога,Нет истины, нет разума, и летЛюбви. Довольно, граждане, не многоОсталось мне глядеть на этот свет. 30 «Беречь себя не стоит: передайтеМои отчаянье и горе землякам.Мы больше не увидимся. Прощайте!»И он ушел, и по его следамНикто не тронулся, хоть и звучалиШаги толпы… иные молча сжалиКулак, иные принялись свистать,Острить, смеяться, словно разогнатьХотелось им обычную суровость.Окошки отворялись, сверху внизПовисли головы, стараясь новостьПоймать, покуда все не разбрелись. 31 Ночь темная так быстро заливалаРавнины ,и холмы, что фонарейСтолица зажигать не успевала,И только пахло дымом фитилей.В одном из переулков дальних, чадныхИ тесных, посреди совсем нескладныхКаких-то зданий, втиснутый кой-гдеВ разбитые руины и нигдеНе освещенных, шел Альберти. Видно,Воров он не боялся, как бедняк.(Иному трусу-богачу завидно,Что бедняку не страшны глушь и мрак.) 32 «Стой!» Резкий шепот в темноте раздался,И жаркий вздох пронесся над плечом.«Альберти?.» — «Я. А ты откуда взялся,Джузеп?» — «Синьор, я вас узнал с трудом,И если б кто-нибудь другой попался,Я б с ним теперь порядком расквиталсяЗа глупую ошибку… Вы домой?»— «Домой». — «Идите же скорей за мной,Или сейчас поймают вас; лам надоТаких, как вы, беречь». — «Беречь? Зачем?»— «Молчите; тише! может быть, засада…Тс! Будьте немы, и я буду нем». 33 И молча, светлые углы площадокМинуя, улиц пять они прошлиИ повернули к Тибру. Здесь осадокВсех нечистот, которые теклиИз города, мог отравить дыханье,Здесь над рекой ночное колыханьеПаров белесовато-голубыхОдно б могло навеять на иныхТоску невыносимую. ВерхушкиДеревьев низеньких из-за домовТорчали, дальше квакали лягушки,Как будто пели гимны в честь воров. 34 По темной лестнице они взобралисьНа темный верх. Джузеп нащупал дверьИ так толкнул, что стены зашатались.Дверь отворилась. «Ну, синьор, теперьВас никакой, ни друг ваш, ни собака,Ни даже дьявол не найдет, per Вассо! {*}{* Клянусь Вакхом! (ит.).}Не только спрятать — можем и увезть.Э! Вы не знаете, что значит местьОтца и монсиньора Антонелли?Не знаете?.. Так я когда-нибудьВам расскажу… Эге! Вы в самом деле,Синьор, дрожите, — надо вам заснуть». 35 — «Джузеп! Я думал, что меня посадятВ одну темницу с братом, и тогдаСкорей заступятся, скорее сладятС упрямством деспотизма, — да, да, да!Я шел на это… Если здесь умру яОт лихорадки, чем, скажи, могу яПолезен быть! А ежели я тамУмру, — о! может быть, я повод дамК ужасным толкам, — этого боятсяВ наш век и варвары». — «Ну вот, синьор,Для этого и надо вам дождатьсяЗимы, тогда и будет разговор. 36 «А летом, — летом в Риме разговораВы не услышите. Да и тогда… все вздор,Для папской власти в Риме нет отпора,И если вам подписан приговор,Вас не спасут ни письма, ни патенты,Ни консулы, ни даже президенты.А умирать вам рано, я не дамВам умереть, per Bacco! Завтра ж вамДругое мы отыщем помещенье,Здесь и сестра моя не может жить».— «Спасибо, друг… А впрочем за спасеньеНе следует людей благодарить». 37 «Тот и не человек, кто не спасаетНевинных, при возможности спасать».Но вот Джузеппе спичку зажигаетИ начинает угли разжигать.Вот смуглое лицо его кудрямиНависло над жаровней, и губамиТакой пускает ветер на огонь,Что иокры брызжут; (c)от, разжав ладонь,Бросает он в огонь смолы щепотку,Чтоб разогнать тлетворный пар ночной.Дым тянется в окошко за решеткуИ тучу мошек тянет за собой. 38 Джузеппе (иначе Жозеф) был малыйЛет двадцати, народный тип вполне:Глаза — два угля, лоб немного впалый,Орлиный нос, который по длинеЛишь одному грузинскому уступит,И волосы, каких никто не купитСебе на плешь, — лес вьющихся вихров,Или с отливом черных завитков.Он сухощав был, строен, одевалсяТо как простой факин, то надевалШтиблеты, то в пальто являлсяНа Монте-Пинчио, то пропадал. 39 Кто он такой? Откуда этот малый?Узнаем после, а теперь едваЕго я вижу: сгорбясь, как усталый,Сидит он, опустилась голова.Когда ж он дует, изредка бросаяВ огонь пахучую смолу, большаяТень от вихров его на потолкеКолеблется, а гость на тюфякеВ углу лежит, лицо плащом закрывши,А ночь, с молвой о нем, плывет, плыветИ, может быть, вчера святым прослывши,Он завтра чуть не чертом прослывет. ГЛАВА 4 1 «Не бойся, милая! Никто не тронет,Останься здесь». — «Тс! кто-то постучал».— «Пускай стучат! нас дома никого нет…»Так бормотал художник, он писалКартину и сидел на табурете,С кистями и с палитрой, в полусветеСвоей уединенной мастерской;Лишь сверху от окошка голубойВоздушный луч, спадая, отливалсяКак золото на русых волосахХозяина, и молча он смеялся:«Пускай стучат!»— «Гей!» раздалось в сенях. 2 И вспыхнула в душе его досада,И в этой безмятежной мастерской, —Как будто с улицы или из сада,В ее окно ворвался ветер злойИ закружил осенних листьев ворох —Послышался внезапный, быстрый шорох:Как серна, вдруг заслышавшая рогОхотника, своих летучих ногСкачок едва дает заметить глазуИ прячется в деревьях за горой,Так юбку с платьем захвативши сразуИ распахнувши занавес рукой 3 И даже башмаков не подобравши,За дверью скрылась девушка «Синьор!» —Послышалось в сенях. — «Несносно!» — вставшиСказал художник; но его укорУже смягчался новым выраженьем,Внимательностью и недоуменьем,«Джузеппе: это ты?»— «Я, я, синьор!»— «И ты один?» — «Один». — «С которых порТебя не видно, голова лихая?Войди». И гость, входя, как бы вздохнул —То был не вздох: порог переступая,Он только носом воздух потянул. 4 Уединенья пестрый беспорядок,Пюпитр, картину, свежесть помазкаНа подмалевке, колыханье складокНа занавеске, кончик башмака, —Все оглядел он быстрыми глазами.«Ты не один?» — спросил он и бровямиПошевелил; потом прищурил глазИ засмеялся. — «Да, на этот разТы догадался. С лишком три недели,Пока ты пропадал, существоватьИгнацио не мог без ГрациеллиИ если ты не знаешь, должен знать, 5 «Что в душном Риме мне она нужнее,Чем свежий воздух. Да, твоя сестраЗдесь, у меня». Джузеппе стал мрачнееНа полминуты. — «Этого добраНе жаль, синьор. Не до нее… — сказал онИ оглянулся. — Тайна! — продолжал он,Понизив голос, и как дикий зверьПрошелся по ковру, косясь на дверь.«Подслушает проклятая девчонка», —Подумал он, — у ней претонкий слух.К тому же знаю, кто хохочет звонко,Тот и болтлив». — «Ну, русский! Ты мне друг. 6 Не измени нам, сделай одолженье!Поберегись проклятого ножа;Он на друзей не променяет мщенья,Большой секрет».И губы приложаК его щеке, таинственно и с жаром,Джузеппе стал шептаться с ним. НедаромХудожник притаил дыханье, — онЗаметно бледен был и удивлен.Подумав, он ответил: — «Из одеждыМоей возьми что хочешь… НарядиЕго как знаешь… Не теряй надеждыИ верь мне. Только… сам ты посуди, 7 Годится ли такое помещенье?»— «Его, синьор, я знаю… место есть…И знаешь ли, на случай посещенья…Там у тебя с террасы перелезтьНа низенький забор у палисадаОдна минута, и притом не надоБольшой привычки прыгать».— «А кудаДней через пять его ты денешь?» — «Да,Да, да, синьор, дня три или четыре,И братья, что в горах, ему такойНайдут приют, что лучше в целом миреОн не найдет. Сестра! Идем домой!» 8 — «Постой, Джузеппе, caro mio {*}, лучше{* дорогой мой (ит.).}Возьми, вот, деньги, только не браниТвоей сестры». — «За что? Э, э! Иллючи,Я рад. Тяжелые настали дни…Ты скуди ей даешь: она сбираетСебе приданое — кто ей мешает?Но я зашел за ней», — и кулакомОн постучался в дверь: — «Сестра! Идем!»Дверь скрипнула, и, очи опустившиИ белой ткани узел головнойНа темени красиво прикрепивши.Явилась Грациелля. Боже мой! 9 Какие силы творческие былиТак стройно подняты из недр земных,Чтоб сотворить все то, что сотворилиОни из этой римлянки! КакихАнтичных статуй торс припоминалаСама природа в дни, когда слагалаТакие формы, а ее челоКудрями убирала? Что моглоЗажечь такое звездное мерцаньеВ ее как ночь темнеющих глазах!Улыбки детской алое сияньеКто мог разлить так ярко на щеках! 10 Загар ее лица был нежной тенью;То был не тот коричневый загар,Который так мирится с южной ленью.Иль с лицами транстеверинок, в жарИдущих в город, рядом с женихами,Да с братьями, на рынок с овощами,Иль в студии художников — сбиратьСебе приданое, а после отдыхатьНа «Trinita del monte», поджидая«Ave Maria». Нет, она былаТак хороша, что и ее морская,Быть может, зыбь из пены родила. 11 А сколько было жизни в ней! СмущеньеПереходило в смелость. Громкий смехВ нахмуренную бровь. ПовиновеньеВ грозу в глазах и в слезы. Не у всехХудожников случаются такиеНатурщицы. Художники иныеТаких красавиц даже и во снеНе видели; зато к кому онеПопали в студию, тот чуть ли не потерян,По крайней мере, если сердце в немНе дремлет, он не может быть уверен,Добром ли это кончится иль злом. 12 «Иди, иди!» — сказал ей брат, толкаяВ плечо: — «Adieu, Signor!» Но рассердясьНа брата, Грациелля молодаяВдруг вспыхнула. Из потемневших глазСверкнули молнии.— «Да погоди же.Не торопи! Ты пропадал, и ты жеМеня домой торопишь, сатана!»Нетерпеливо топнула она,Из рук его рукав освобождая.— «Дай мне проститься прежде чем ушла».И ласково, от гнева простывая,Она артисту руку подала. 13 Они ушли; хозяин вновь принятьсяХотел за кисти, но уже не мог.Хотел на воздух выйти прогулятьсяВдоль по террасе, но его обжегЛуч солнца. Стал ходить он тихим шагомПо комнате и вдруг, как над оврагом,Не зная, как овраг тот миновать,Опять остановился и опятьСтал с выраженьем неопределенной грустиГлядеть куда-то вдаль. Потом он взялИз шкафа книгу и из песен ДжустиДве-три страницы молча прочитал. 14 Не ждете вы поэзии от векаБездушного, в той пагубной среде,Где золото дороже человека,Где ваша выгода в чужом вреде,Где женщина в притворстве признается,Где красота и совесть продается,Где подлость уважаема, обманГосподствует, где золотой болванСтановится кумиром пьяной черни, —Не ждете вы поэзии — и, вот,Безумная идет по иглам терний,Чего-то ищет, плачет и поет. 15 Бросайте же в нее комками грязиВы, загрязненные, вы, пошляки,Которым нужны взятки, сплетни, связи,Чины, покой, рога и колпаки!И вы, аскеты, вы, идеалистыБез идеала, или реалистыБез знанья жизни, вы гоните прочьБезумную, гоните с тем, чтоб ночьНевежества была еще темнее.Иль думаете вы, что ваш языкБез языка поэзии слышнее?Да, он слышней, как без набата — крик, 16 Как без раскатов грома — шум потока,Как без оркестра — бальной пляски шум,Итак, по-вашему (о! как глубокоРеален ваш самолюбивый ум!),Набат, и гром, и музыка — звук лишний,Ненужный, потому что звук давнишний!И если от паров стал душен зной —Не надо грома! Если над толпойКак бы зараза носится веселье —Не надо музыки! Да, господа…Не надо и стихов, пишу их от безделья,За неименьем лучшего труда. 17 И вот, беру художника в герои,Хоть, может быть, и правда, что пораХудожников оставить нам в покое,От них, дескать, ни пользы ни добра:Но так как и от вас нам пользы мало,То почему ж не взять кого попало.Я знаю, что надменный Петербург —Плохой художник, он скорей хирург,Закладчик, немец, скрывший под халатомСвое отечество, чиновник впопыхах,Или фельетонист, над нашим братомСмеющийся и в прозе и в стихах. 18 Итак, художника я здесь намеренВплести в рассказ, — он, кстати, брат роднойИлюшину. Читатель! будь уверен,Что этого туриста бред ночнойВ гостинице с таким сердечным жаромЯ перекладывал в стихи недаром(Хоть, может быть, и не совсем постигЯ тайну облекать в прозрачный стихЧужую совесть). Помните ли, братаВ бреду земляк Игнашей называл, —Мы переделаем его в Игната.А так как в Риме, где он обитал, 19 Соседями он прозван был Jlluci,То мы его и будем называтьИгнат Иллючи, чтоб на всякий случайЕго с приезжим братом не мешать.Игнат был человек иного строя,Один из тех, которым нет покояОт жажды счастья — счастья не того,В котором вы кумира своегоПривыкли видеть — счастья не в богатстве,Не в почестях, не в мелочной среде,А в чем? Бог ведает! Быть может, в братствеСо всеми, в общей славе и труде. 20 Один с враждой, один с своей любовью,Один с своим безумьем, с детских днейЧистосердечно только изголовьюНочному он вверял тоску страстей,Мечтаний свежесть, или пыл желанья.Таких людей затеи и страданьяНеведомы, пока не протрубитО них молва, пока не воскреситИх юности жар общего участья;Тогда всю жизнь подавленный в них крикОтчаянья вдруг разрешится в счастьеМинуты и развяжет их язык. 21 Скачок в былое нашего ИгнатаДо будущей главы оставлю я.Теперь, во что бы то ни стало, братаС сестрой догнать намереваюсь я.И брат, и Грациелля торопливоШли через пыльный форум, и не диво,Что привлекали взоры всех, когоВстречали. Было ль это оттого,Что Грациелля хоть и одеваласьНе вычурно, под солнечным лучом,Вблизи классических руин, казалась(Могла казаться) дорогим цветком; 22 Иль просто оттого, что и вниманьяНе обращая, громко спорила онаВсе время, без малейшего желаньяВести себя приличнее, — странна(У нас бы даже грязной показалась)Речь этой девушки; так выражаласьОна цинически наивно — то словцо,Которое являться налицоНе смеет в наших лексиконах, былоПроизносимо ею нарядуС другими и ни разу не смутилоДжузеппе. Я его не приведу, 23 Не бойтесь, спор их повторю яНе слово в слово. «Что ты говоришь!» —Сердилась Грациелля, — докажу яЧем хочешь, что невинна… ты грозишьКинжалом… дьявол ты! Нет, ты сначалаУзнай, коли не веришь. А кинжалаЯ не боюсь — хоть бей, не замолчу.Меня он любит, — ну! И я хочу,Чтоб он любил, — хочу! И что твердишь тыОбман! обман!.. Он десять тысяч разПошел бы к алтарю со мной, да вишь ты,Ведь патеры венчать не станут нас. 24 Что за охота им венчать — проклятым!Нет — вон намедни исповедник мойПлечо мне отдавил шероховатойСвоей ладонью, — поняла, какойОн исповедник! А Иллючи, бедный,Целует руки мне и, бледный,Не смеет горячо меня обнять!Что делать! Я при нем, ни дать, ни взять,Холодная статуя. Ты не любишьТаких, как я. Э! Не беси меня.Я знаю ту, которую ты губишь,И дни проводишь с ней не так, как я. 25 Ты сердишься, зачем я позволяюСебе с Мариной иногда ходитьК Иллючи, — для чего у ней бываю,И у себя ей позволяю быть.Ты говоришь, ее не высылаютИз города лишь потому, что знают,С какими монсиньорами в связиОна перебывала; но в грязиРаспутства бедная не потерялаЕще души. О! сколько раз онаПри мне, упавши на кровать, рыдала,И вся от горьких слез была красна, 26 И говорила мне: «Смотри, не падай!Раз упадешь — не встанешь; лучше тыЗа черта выходи, — не то с отрадойПростись навеки. Нашей красотыДевичьей года на два вряд ли станет, —А кто ее сомнет, тот и обманетИ насмеется, и продаст тебя;А выйдешь замуж, мужа не любя,Обманывай, пожалуй! Не сумеешь —Научат наши патеры». Так вотЧто говорит Марина: как же смеешьТы думать, что Марина продает 27 Мою невинность!.. Ты зачем к ней ходишь,Когда из гор являешься домой?Что ты у ней хорошего находишь?И почему ты сам нейдешь к другой,Которая честнее? Ты оставилЗа что Памелу — и за что прославилТы дурою, и даже нагрубилТой девушке, которую любил?Нет, у тебя я спрашивать советаНе стану, — нет…»Джузеппе все молчалНахмурив брови, долго без ответаОн резкие упреки оставлял. 28 И наконец откликнулся. — «Умна ты,Я вижу, нечего сказать, умна!Сама договорилась, как проклятыВсе наши связи. Будь ты холодна,Коварна — и тебе дышать позволят,Растай — к признанью пыткой приневолят,Такое ли здесь место, чтоб любяПо-человечески, ты сберегла себя!Любить, как ты — не значит ли свободуСвоей души предпочитать отцам…Здесь властью смято все на зло народу,Народом смыто все на зло властям. 29 Ходи на исповедь, авось в замужство —Тебе вступить дозволит патер твой,Но если он в твои проникнет чувства,Подумай, как поступит он с тобой?Ну, не безумная ли ты девчонка!Ну, разве я не должен, как ребенка,Угрозами тебя остерегать!Он должен католичество принять,Чтоб на тебе жениться!»— «Ну так что же?Почем ты знаешь, может быть, судьбаПоможет…»— «Замолчи ты! От него жеЯ первый отвернусь, как от раба. 30 Простынешь ты к нему — и он простынет.Иллючи нынче здесь, а завтра — где?Он птица вольная, он Рим покинетКогда захочет, — путь его везде,Где ветер дует. Хлопочи о муже,Чтоб после не раскаяться. Ему жеДругие женщины тебя забытьПомогут: все охотницы любить,Не ты одна. Марина говорила, —Ты слушала. Я говорю, — и вот,Ты злишься!»— «Мне Марина не грозила…»— «Молчи! Не то пусть черт тебя возьмет!» 31 И слезы у нее, как бриллианты,Закапали с ресниц…. . . . . . . . . . . . . . . . . 32 «Ну хорошо!.. — она сказала, плачаИ давши волю полную слезамСбегать и капать. — Если уж иначеСебя вести… то право лучше намИ не видаться». Брат на ГрациеллюС усмешкой покосился. — «Да, с неделю», —Заметил он — ты дома будь, потомДождись меня, и будем мы вдвоемХодить к нему; Марина ж провожатойНе может быть… э, э! Не знаешь ты,Что значат сплетни в Риме. Рим проклятыйНе думает о жертвах клеветы». 33 Тут молодые люди прекратилиИз осторожности свой разговор.Они пришли домой и уж входилиЧерез калитку на покатый двор.Вот старый дом и мыльная канавкаИз-под колодца; там, где тень, там травкаПо трещинам растет меж старых плит,Летают голуби, петух кричит,В углу стоит коза на сорной куче;Вот лестница и два окна без рам,Кривой балкон, над ним висят онучи,За ним в стене дверь в горницу, а там 34 Журчит веретено, прядет старуха —Повязана седая голова;Она хозяйка, прачка и стряпуха,И тетка Грациелли, и вдова.Откуда Грациелля добываетЕй деньги, старая, конечно, знает;Но каждый день на девушку ворчит,Ворчит за то, что дома не сидит,Завидя Грациеллю, непременноОна ей погрозится кулаком,Но как поэт, скажу вам откровенно,Я с этою старухой незнаком. ГЛАВА 5 1 Заря сгорела, а луна не встала:Настал для Рима темный, жуткий час —Союзник поцелуя и кинжала,Час тайных слез и молодых проказ,Соблазнов час и час беседы с богом.Иллючи стук услышал за порогом,И не прошло минуты — гость ночной,В чужой одежде, бледный и худой,Вошел к нему; но мы Альберти знаем.Игнат — артист доверчивый — поилБольного итальянца русским чаем,И спать укладывал, и говорил 2 С самим собой: «Вот друг случайный,Друг, на пять дней мне посланный судьбой…Не стану дорожить сердечной тайной…Но… что за человек он? Боже мой!»Альберти как фанатик выражался,Дух независимости в нем сливалсяС патриотизмом: Рим — иль ничего!Свобода или папа… Отчего?Вопрос напрасный. Оттого, быть может,Что наша жизнь темна, когда в ней нетТой цели, что и манит, и тревожит,И впереди горит, как вещий свет. 3 Он не жалел, что отпустил он братаСражаться против папы, он и самХотел сражаться; уверял Игната,Что небо отомстит его врагам,Французам, немцам, папе, клерикалам.Его душа была таким закаломПрокалена, что тысячи смертей,Казалось, не могли бы сладить с ней;Как Муций Сцевола, он сжег бы рукуНа алтаре свободы; но злой рокЕму послал совсем иную муку,Он в Риме лихорадкой занемог. 4 Чудак отчаялся, и смерть в темницеБыла его последняя мечта.Игнат хоть и смыкал свои ресницы,Но спать не мог. Ночная духота,Камин и чай, и спущенные сторы,И этот гость, и эти разговоры,Все это вместе прогоняло сон,И тосковал и жаловался он. Игнат — А я — зачем пошел с французом драться? Альберти — Рим колыбель художников: восстатьЗа этот Рим не значит ли сражаться? Игнат — И навсегда отчизну потерять?.. 5 Меня считают за головореза,Изменника, молва меня казнит…Скажите, виновато ли железо,За то, что притянул его магнит?Я русский, и не смею воротитьсяВ свой дом, в свою семью, Москва мне снится.Утраченное стало дорогим,И Рим любя, я проклинаю Рим… Альберти — Какие же причины вам мешалиСвой край, ну, хоть на время посетить?.. Игнат — Увы, синьор, Игната вызывали,Конечно, не за тем чтоб отпустить 6 В Италию обратно; это значит —Прощай, любовь! Не мог я бросить Рим,Не мог сказать: пусть сердце вечно плачет. Альберти — Там, где огонь, там непременно дым,Но ежели и в Риме нет простораНад вашей головой, поверьте, скороУвидите вы копоть над собой…Нет! Я моей Италии родной,Клянусь, на женщину не променяю.Мечтая об Италии моей,Я мысленно всех женщин обнимаю,Сестер, любовниц, жен и матерей. 7 Игнат — Я верю вам, я знаю, ubi vita,Jbi poesia {*}. Когда ключом{* Где жизнь, там поэзия (лат.).}Кипит в народе жизнь, все позабытоДля общих целей — и любовь и дом;И женщины, как бы на зло природе,Не о любви поют вам — о свободе.Но мой удел покуда не таков,Я рад уйти из ледяных оковВ оковы исключительного чувства;Где я люблю, там и живу. У васЕсть гении, есть слава, есть искусства,Народные герои; а у нас… 8 Нет гениев, и славы нет народной,Порывы гаснут, сдавлены умы,И пищи нет для страсти благородной.Одной войной прославилися мы;Победами грозна держава наша.Как будто только в них спасенья чаша,Как будто мы не чувствуем, что нетУ нас великих нравственных побед.Спесь, ложь и мрак! Крепостники довольны,И спит народ под сению знамен.Невольно радуешься страсти знойной,Чтоб как-нибудь стряхнуть проклятый сон. 9 Альберти — Синьор, я рад, что в Риме влюблены вы.Я буду вечно благодарен той,Которую невольно предпочли выХолодной родине с ее Москвой;Ведь не внуши она вам этой страсти,Вы покорились бы суровой власти,И я без вас, конечно бы, пропал,Попавши в лихорадочный квартал. Игнат — Я благодарности не отнимаюОт той… от той, которая… et cetera {*}…{* И прочее (лат.).}Но сам ее от вас не принимаю,Я не ценю случайного добра. 10 Альберти — Но доброта у добрых не случайность.Я одного лишь не могу понять:Вы… влюблены… и что ж? Какая крайностьНеволит вас любовь свою скрывать? Игнат — Помилуйте, синьор! За грех любовныйСажают на цепь в области церковной,А между тем скорей поднимут все вверх дном,Чем захотят ее венчать с еретиком,И любящий, и… может быть… любимый,Я не могу глубоко не страдать,Как Тантал, жаждою в аду палимый:Нет сил ни оставаться, ни бежать! 11 Альберти — А!.. Так она не замужем?.. Не знал я.Но если это девушка… ей-ей!На вашем месте с ней бы убежал яПодальше от монашеских сетей. Игнат — Куда бежать? Не позволяют средства;Не знаю даже, получу ль наследство.Отец мой был порядочно богат, —Весною умер, — мачеха, да брат…Господь их знает, как распорядятся. Альберти — Картины ваши можете продать. Игнат — Картины — нет! К сюжету их придратьсяНе мудрено: за них велят изгнать, 12 И что тогда? Отечество второеПридется мне навеки потерять.Теперь, синьор, пишу совсем иное,Теперь, синьор, коли хотите знать,Иную думу сердцем я взлелеял,«Коринфскую невесту» я затеял.пока с одной бедой не справлюсь я,Мой идеал — натурщица моя.И всякий раз, когда при мне сияетОна, цветущая, роскошна и стройна,Природа силу красок убивает,И кисть моя становится бледна. 13 Альберти — Тот идеал, в который влюблены вы,Уже не идеал в моих глазах.Вы знаете, что вкусы прихотливы. Игнат — Но красота во всех ее чертахЕсть красота… Альберти — Поверьте, для картиныРафаэля был образ ФарнариныНе больше как простой материал,Который он для живописи брал.Когда ему Мадонны лик являлся.Натурщица могла ль его пленять?И разговор их в спор перерождалсяИ за живое стал уж задевать… 14 Как вдруг Альберти притаил дыханье.Почудилось ему, что к ним стучат:Стук! стук! Молчат. Стук, стук! Опять молчаньеПриподнялся и побледнел Игнат.«Ужели ночь готовит нам измену?», —Проговорил он шепотом. «Иль в стенуСтучал Джузеп? Иль спать мешаем мы?..»И он к дверям, дрожа средь душной тьмы,Подкрался, слух свой чутко напрягая.Но вот опять настала тишина,И лишь порой вздыхала, как живая,В его алькове темная стена. 15 Игнат Иллючи трусил не изгнанья.Не все ль равно, где жить и где страдать,Где кофе пить и видеть звезд мерцанье.Где наблюдать природу и писать?..Везде есть рестораны и постели,Но… не видать голубки Грациелли…И знать, что нет надежды увидать,Как нет надежды мертвому восстать…О! это было б хуже лютой смерти.Не скоро лег он. Молодая кровьСтучалась в сердце; струсив за Альберти,Он вдвое струсил за свою любовь. 16 В поре страстей и молодых стремлений,Он с ужасами жизни был знаком.Средь разных зол, тревог и опасений,Он дорожил любовью, как добром…Он чуть не пал, когда за Рим сражался.Чуть не сошел с ума, когда решалсяПовесить над собой Дамоклов мечИ грозным повеленьем пренебречь.О брате он скорбел, и в заключеньеЖар одуряющий переноситьОстался в Риме, ради наслажденьяНе издали мечтать — вблизи любить. 17 Он не вполне был искренен с Альберти,И это мне понятно… НикогдаПризнаниям влюбленного не верьте,По крайней мере, верьте не всегда…И Грациелля, брата упрекая,Быть может, также не была святая, —Недаром слезы капали из глаз.Но… муза! мы, затеявши рассказ,Спешим наверх; — поищем основанья,Пойдем назад, волшебным фонаремВладея, озарим воспоминанья,Которые Игнат считает сном. 18 Не все ему родное нам родное,Не все ему смешное нам смешно.Свое незаменимое былоеОн назвал сном, а между тем оноПокой души его порой тревожит.Он от него отделаться не может.Москва ему была родная мать,Он помнил дом, откуда наблюдатьОн мог все божье и все человечье.Там из окна сиял ему простор,Был виден Кремль и все ЗамосковоречьеОт Яузы до Воробьевых гор. 19 Он помнил сад, калитку близ колодца,И стук бадьи, когда на водопойВ час утренний вели их иноходца.И помнил он разлив реки весной,И баню, даже запах этой бани,И благовест ко всенощной, и няниСтарушки всхлипыванье, всякий разКогда она, пред образом крестясь.Стучала лбом в ковер, и то кладбище,Где мать его была схоронена,И переезд их в новое жилище,Потом другой мотив того же сна. 20 Вот он подрос и даже понимает.Что мачеха его не то, что мать.Алеша брат экзамены справляет.Он любит о студенчестве мечтать.В соседнем доме генеральша с внучкой,Дитя уже умеет делать ручкой,И из окна к нему воздушный шлетСвой поцелуй, а там — сирень цветет,Береза с листиками клонит веткиНад узким тротуаром: солнце, тень,Воркунья няня, локоны соседки,Латинская грамматика и лень. 21 Он помнил, как из ватного халатаОтец его почти не выходил,Как заставлял он вслух читать ИгнатаАкафисты, и как старик хандрил,Когда его супруга молодаяВ гостях засиживалась, забывая,Что на столе семейный самоварКлокочет, в две струи пуская пар;Как привозили образ для молебна;Как Лермонтов Алешу восторгал,И как отец, любя его, враждебноГлядел на все, чего не понимал. 22 Он помнил одинокие прогулки,Старинные пруды, как озера,Кривые, спутанные переулки,Кануны праздников и вечераВ ограде Спаса — ряд огней во мракеИ пенье клироса, и «паки пакиПомолимся», и дымные столпыОт ладана, и шорохи толпыМолящейся, — и много, много, многоТакого, что являло в звездной мглеНа небе восседающего богаИ умирающего на земле. 23 Игнат мой долго был религиозен,Любил Христа в душе своей носить,Не по летам был бледен и серьезен,Хотел в иконописцы поступить,По вечерам, зимой, при свете лампыСрисовывал дешевые эстампы,И если ночью долго спать не мог,Читал тихонько «Да воскреснет бог!».Потом он стал в гимназии известен,Товарищей учиться понукал,Итог баллов здесь был бы неуместен.Но часто он пятерку получал. 24 А между тем отец его, хирея,То сны записывал, то уверял,Что роскошь — гибель мира, то, говея,Своей жене наряды покупал,Ворчал на сыновей, на их ученье,И на себя за то, что позволеньеДал старшему в студенты поступить,А младшему в гимназию ходить.«Дворянское ли дело заниматьсяКакой-то живописью, — что за вздор!»Алеша ловко начал отгрызаться,Игнат молчал, потупя грустный взор. 25 Брат стал кутить, завел себе голубку;Игнат стал бойко рисовать, — и вот,В какой-то праздник, завернувши в трубкуСвои рисунки, вышел из ворот.Не зная жизни и не зная света,Он у чужих пошел искать совета,Спустился на Пречистенку, спросилТам дом один и робко позвонил.Дверь отперлась. Взволнованный, ни словаШвейцару он не мог проговорить.— Кого вам тут? — Игнат спросил ОрловаИ побледнел. Приказано просить. 26 И помнил он, как встретил он участьеИ в школу живописи принят был.Как бедный мальчик, он дрожал от счастьяИ скрыть его хотел; но плохо скрыл,И в школу сел, заплаканный, с локтямиПротертыми. Там уносясь мечтамиИ глаз не уставая напрягать,Он рано подглядел в природе мать,Кормилицу художников, и многоОна ему сулила. Не дремалЕго талант, — и сам ценитель строгийТалантов труд его благословлял. 27 Он и меня благословлял когда-то,Опальный муж, гражданственных тревогНемая жертва! Щедро и богатоПриродой взысканный, он превозмогСвое отчаянье. И осужденныйНа бесполезность, словно пригвожденныйК стенам Москвы титан, не подражалТитану и богов не проклинал,Умел к своим цепям приноровляться.И на своей скале не мог никакЛежать без дела. Кто же мог нуждатьсяВ таком лице? Художник да бедняк. 28 И лик его сиял для них приветом…Орлова помнят, — и на гроб егоНе я один готов (конечно, летом,А не зимой) от лавра своегоПринесть хоть ветку в дань воспоминанью,Неравнодушный к свежему преданью.Я знаю, он неравнодушен былК грядущим поколеньям и любилРоссию в будущем. Спи мирно в гробе,Наивный гражданин! Не жди чудес.Народный гений все еще в утробе,А лавров — сколько хочешь, целый лес! 29 О лаврах также думал мой Игнатий.Что делать? Слава — звук, но не пустой.Мечтанье, но не сон, — как из объятийРазвратницы, из жизни мелочнойИ сладостной она зовет нас в поле, —Где марширует смерть, меняя ролиНародов, полководцев и владык, —Ведет на кафедру, раба языкВооружает жалом истин смелых,В толпу заносит правды семенаИ в глубину пустынь оледенелыхЛюдей заносит, — но не имена. 30 В домашний круг, в семейный пир ИгнатаНе проникала слава; для негоОна была действительно заплатаНа рубище — и больше ничего {*}.Там о политике не заикались,Науки торжеством не увлекались,Поэзии не знали никакой,Там каждой мысли новой иль живойБоялись как холеры или черта,Там есть и пить могли бы вы, — но житьНе дай вам бог с людьми такого сорта.Игнат мой стал особенно их злить. {* Что слава? Яркая заплатаНа бедном рубище певца. А. Пушкин. (Прим. авт.)} 31 Старик звал гордостью его молчанье,И всякий раз, когда он пропадал(К обеду не являлся), ждал признаньяИ все его затеи проклинал.Игнату было не легко искусство;Но славы луч неразвитое чувствоУже ласкал. Так ранний луч весныЛаскает почки роз и белены.Прошло семь лет. Он получил медали,Патент из Академии, — и вотС минуты на минуту все мы ждали,Что он поднимет крылья и вспорхнет. 32 Но крылья, крылья! Что такое крылья?Червонцами набейте мой карман,И я помчусь без всякого усильяЧерез какой хотите океан.Вы удивитесь легкости чудеснойИ скорости, когда тяжеловесныйМеталл, который золотом зовут.Мне как-нибудь (хоть за стихи) дадут.Игнату также дали за картиныРублей пятьсот; но вышло ничего:Алеша, друг и брат, не без причиныВсе эти деньги занял у него. 33 Уверил, что его посадят в яму.Действительно, какой-то кредиторГрозил ему за пиковую даму;Но все свои долги за сущий вздорСчитал он и не все пустил в уплату,Хоть и клялся встревоженному брату,Что расплатился и ничуть не пьян,А просто выпил, весел и румян.А мой Игнат, чем дальше, тем труднееЕму казался избранный им путь,Чем больше размышлял он, тем больнееСомнение закрадывалось в грудь. 34 «Старуха с прялкой», «Юная крестьянка,Сгребающая сено», головаКак лунь седого дворника, «ЦыганкаС гитарой», — это все слова, слова…Так говорил он, — далеко не словоГорячее, способное иногоТолкнуть и разбудить, как будит насНабат в пожар, молитва в скорбный час,Иль колокола звон в великий праздник.— Нет, лучше ты на ложе деву мнеИзобрази, — сказал ему проказникАлеша, — так чтоб грезилась во сне. 35 — Эх, брат! на краски нет давно ни гроша!Сказал Игнат, опять в свою тоскуВпадая, как потерянный, АлешаЗадумался, и вот он к старикуПришел и говорит: — Ты причищался?— Сподобил бог. — А ты вчера призналсяПопу, что губишь сына? — Это как?— Да сам ты посуди. — Молчи, дурак!— Послушай, отче! будь родному сынуРодной отец, не то, вот те клянусь,Что я тебя на старости покинуИ в Питере в гусары запишусь. 36 — А я не дам ни гроша. — Ну, украду,Тогда ты сам отправь меня в острог.И буду я родному не в усладуПреклонных лет, а в горе да в упрек.Старик не ожидал такого словаИ хоть по-прежнему глядел сурово,Но мялся и дрожал. «Вот, черт возьми,Что делать мне с проклятыми детьми!Ведь он, пострел, что если вдруг такуюОтколет штуку»… — думал он, косясь;И допил чай, и молча в образнуюОтправился, вздыхая и крестясь. 37 И к мачехе явился наш Илюшин.— Послушайте, сказал он, — не шутя,Я вас люблю. Как рыцарь вам послушен,Вы — милая… Но я уж не дитя,Которое вы можете обидеть.Я кое-что уж начинаю видеть…Но я отца не стану огорчать…Я промолчу… но только с уговором:Вы, в качестве влиятельной жены,За брата похлопочете, в которомТалант и ум признать и вы должны. 38 И сделал дело Алексей Илюшин:Всех напугал. Отец благословилИгната в путь и вдруг неравнодушенК Игнату оказался, стал он милРодительскому сердцу; видно, тупость,И часто неразлучная с ней скупость,Когда их вдруг нежданно поразят,Дают-таки изрядный суррогатТой теплоты, что скрыта в нас. И сынаЧервонцами и образом святымСнабжая, скудоумный старичинаЧуть не рыдал, когда прощался с ним. 39 Игнат, не ждавший этой благодати,Был также чем-то смутно поражен;Зато Алеша, кстати и некстатиГотовый деньгам задавать трезвон,Пошел к приятелям; три сотни занялИ за Петровским парком дачу нанял;Будь он богат, прощальный этот пирОн задал бы на весь крещеный мир.Чтоб на своем поставить, всем рискуяОн был готов до ямы снизойти,И говорил: — Игнаша! не могу я,Не выпивши, сказать тебе: «прости!» ГЛАВА 6 1 Для юношей-художников все мило —И розы, и крапива: все ониВлюбляются; но сердцу их постылоОднообразье, и хотя их дниСлучайными удачами богаты,Они на вид унылы, простоваты,То ненавидят всех, тр любят всех,То с грустью смотрят на чужой успех,То восторгаются. Есть исключенья, —Но мой Игнат отчасти был таков:В иные дни страдал он от сомненья,В иные слепо верить был готов. 2 Порой не выносил он блеска, шума,Порой балы в собраньях посещал;Но и тогда томительная думаЕго не покидала: он блуждалРассеянно, на ветреные речиНе отвечал, казалось, новой встречиИскал глазами; но чего хотел?Чего искал? сказать бы не сумел, —Быть может, взгляда, полного вниманья,Быть может, лучезарной красоты,Достойной пламенного обожанья,Быть может, воплощения мечты, 3 Мечты, и самому ему неясной.Никем любим он не был, несмотряНа то, что юности его опаснойДля сердца женщин, жаркая заряСияла пробуждающим рассветом.В Москве никто ни лаской, ни приветомЕго немой тоски не разогнал.Недаром он мечтой перелеталНа дальний юг, за снежные вершины:«Там, — думал он, — монументальный РимИ лавры, и фонтаны, и руины,И — бредил он, — там буду я любим… 4 «Там кисть Брюллова молнии с вулканаПохитила, там Гоголь создавалНам типы мертвецов, там ИоаннаКрестителя Иванов созерцал…Там, — думал он, — источник вдохновенья…Туда, туда! Создатель, дай терпенья!Не выношу я жизни мелочной,Холодной, грязной, вялой и тупой».И вот уже отъезд его назначен,И вот уж брат зовет его кутить.Игнат мой рад, взволнован, озадачен,На все готов, всем хочет угодить. 5 Кутить в Москве неловко показалось,По случаю великопостных дней,И за город по их следам, помчалосьСемь троек, семь ямских больших саней.Минуя Триумфальные ворота,Летит стремглав веселая забота,И ночь, и вихрь навстречу ей летят,На хомутах бубенчики звенят,Разбрасывая снег, стучат подковы,Под шапками торчат воротники,И слышен смех и говор: «Что вы! что выШалите!» — и в ногах лежат кульки. 6 Ночь белая на них сквозь сон глядела,При лунном свете падала метель,И у Игната (видно, кровь кипела)Распахивалась теплая шинель.Вот дача: в зале музыка играет,Нетопленая зала помогаетГостям резвее быть, вину пьяней.Всех впереди шумит Алеша: Гей!И множество свечей (местами сальных)По ломберным столам кругом зажглось,И, внемля завыванью скрипок бальных,Слетели с дам салопы: началось! 7 Тут были две цыганки, две сестрицы,И Даша, первой молодости цвет,И Палагея, прямо из больницыМахнувшая к Алеше на банкет;Тут доктор медицины был, с гитаройНа алой ленте; тут, гуляя с паройРумяных граций, толстый казначейЗабыл, что он трех взрослых дочерейПлешивый папенька; тут полицейскийКакой-то шляпку женскую надел;Студент орал: «Быть иль не быть!» армейскийКорнет играл Офелию и пел… 8 Все было глупо, шумно и беспечно;Игнат был в этом мире новичок;Он, может быть, и тронут был сердечно,Но предпочел забраться в уголок;То улыбался он, то брови хмурил,Какой-то балагур с ним балагурил,Какой-то литератор под хмелькомЕму шептал с таинственным лицом:«Ты гений, гений! Верь ты мне, все шансыНа стороне успеха — будем пить…»Распущенность! в тебе есть диссонансы,И музыкой их вряд ли заглушить, 9 И трезвая душа их чутко слышит,И хочется заплакать ей, когдаХрипливый смех в лицо ей спиртом дышитИли разврат, под маскою стыда.Старается в любви ее уверить.Как юноша, не мог он лицемерить.Чтоб позабыться, лишнее он пилИ все-таки был, видимо, уныл.Уже пред ним за бешеным канканомПоследовал трепак — гудел, дрожалПаркетный пол. В азарте полупьяномИной плясал, иной рукоплескал. 10 Но в это время в залу проскользнулаНеведомая гостья; на нееОдна лишь Даша искоса взглянула,И мысленно спросила: «Это чьеСокровище явилось?»… Гостья, веяНочною влагой, как ночная фея.Попавшая к сатирам на банкет.Дрожала, и не мудрено: паркетГудел, трещал, Алеша мчался, топал,И развевались волосы его,И страшный шум был, каждый выл и хлопал,Лишь брат молчал, любуясь на него. 11 А гостья шла, и зимней ночи холодЛежал румянцем на ее лице;Румянец этот был, как утро, молодИ свеж, как роза в свадебном венце;Прильнувшие к ее кудрям снежинкиРастаяли в алмазы; до косынки,До самых плеч ее, со всех сторонСпадали кудри, русые, как лен;Ее глаза не изменяли цвета, —И при свечах ясна была лазурь,Лазурь, напоминающая летоВ дни жаркие без пыли и без бурь. 12 В лиловом платье, с лентой над пробором,В надорванных перчатках, шла она,Скользя по лицам неспокойным взором,И постепенно делалась бледна.Ее никто не знал; но что за делоДо незнакомых граций там, где смело,Без всяких рассуждений, всякий могДевицу пригласить на вечерок?В ее чуть подвижных и тонких бровкахЧуть-чуть сквозила… (как бы это вамСказать?..) та смелость, что в иных плутовкахТак нравится печальным острякам. 13 В ней было артистическое что-то,Какою-то умильной простотойПрикрытое кокетство иль заботаВладеть другими так же, как собой.Она была или актриса, илиОдна из тех, которых вы любилиС бессовестной надеждой на успех,Толкали в грязь, и золотили грехНаследственный наследственным карманом.Что привело ее на сей банкет?Боязнь найти измену в друге пьяном,Иль жажда веселиться в двадцать лет? 14 Игнат не мог не обратить вниманьяНа эту гостью. Никого онаНе поражала; но очарованьяНевыразимого была полна.Она его пронзила томным взглядом,Прошла, сняла перчатку, села рядом,С усильем не глядела на него,Задумалась, — бог знает отчего, —С Алешей, кажется, переглянулась;Тот молча отошел, шепнул двум-трем:Студент вздохнул, цыганка улыбнулась,И гости их оставили вдвоем. 15 Кто с кем заговорил, уж я не знаю.Кокетливый, но скромный разговорНа прозу я легко перелагаю;Но как поймать в размер невинный вздор!Их разговор, однако же, по счастью,Стал понемногу проникаться страстью.К его плечу припавши головой,Как голубок к стене ему родной,Она его о чем-то умоляла.Он долго, долго отвечать не мог;Но все больней, в чаду и в шуме зала,Звучал ее певучий голосок. 16 — «Глазам не верю: господи! ужелиВсе это бред и больше ничего!..»И слушал он, ему над ухом пели:«А помнишь, помнишь, мимо моегоОкна ты шел и я тебе кивала!»— «Окна! какого?» — «Помнишь, я гулялаС тобой по маскараду и любитьКлялась…» — «Когда?» — хотел ее спроситьИгнатий; но уж ум его терялся,И замер на устах его вопрос:Позвали к ужину, — он отказался,И брат ему шампанское принес. 17 Шампанское! ты страсти убиваешьУ гастронома, да у старика,Но в юности ты пламя раздуваешь,И делаешь пожар из огонька.Игнат мой пьет и чокается с нею.И ей клянется, и зовет своеюВозлюбленной, душой души своей,И плачет, и целует руки ей,Благодарит ее, — весь пыл и трепет, —За что?! за то, что в жизни в первый разЕго души коснулся страсти лепет.Заря любви ужели занялась, 18 И занялась пред самою разлукой?!Все, все, о чем безумно он мечтал,Ужель окончится безумной мукой?Уж гаснут свечи, бледен дымный зал,Зари играют золотые струйкиПо отпотевшим стеклам; шубы, чуйки,Салопы разбираются гостьми…Чу! Тройки скачут. «Где же, черт возьми,Мои калоши?» — слышен голос сонный.— «Прощай, Игнат!» — И стоя на крыльце,Как призрак бледный, как дитя влюбленныйОн утирает слезы на лице. 19 Стоит с открытой грудью… «Улетела!И я — не полетел за ней вослед!Влюблен, люблю, — и никому нет дела!Любим, — и никакой надежды нет!Разлуки ночь — в ночь первого свиданья!За что, за что такое наказанье!»Алеша мог утешить бы его,Но сам глядел на брата своего,Как сильно пьяный, мутными глазами,И будь он трезв — кто знает? может быть,Успел бы он двумя-тремя словамиВсе рассказать и бездну обнажить… 20 Уж по снегам, следам ночной метели,Давно струилась розовая мгла,Вдали кресты церквей, как пламя, рдели,И разносили звон колокола.Они поехали… домой, конечно;Веселие, как ночь, недолговечно,Пора им выветрить хмельной угар,Их дома ждет прислуга, самоварИ чемоданы. Но никто не знаетСвоей судьбы, встречая новый день,И, если счастье впереди сияет,Несчастье следом гонится, как тень. 21 Навстречу нашим братьям, просыпаясь,Встает Москва. Их пошевни летят,Летят, то упираясь, то качаясь:«Валяй!» — кричит спросонья старший брат.Игнатий свеж, но нравственно измученЕго картуз сердито нахлобучен.Вот брата обнял он одной рукойИ мысленно прощается с Москвой:Вот он глядит вдоль серого забораИ видит угол дома своего, —Но из Москвы он вырвется не скоро,И дилижанс укатит без него… 22 Вот (помнил он), визжа, хвостом виляетБарбоска; няня старая седойГоловушкой с любовью припадаетК его плечу: «Эх, ты, кормилец мой.Всю ночь ждала… Беспутная башка-то.Как нализался!.. Господи! когда-тоУвижусь я с тобой, дитя мое!Забудешь, чай! А я твое бельеИ платье уложила — все сдается:И не увидимся — ох-хо, хо-хо!»Но из Москвы не скоро он урвется,И дилижанс укатит без него… ГЛАВА 7 1 Игнат Москву конечно бы покинул —И, так сказать, уж парус поднят был —Как вдруг его ладью шквал на мель кинулИ темною волною окатил.Игнат уже к отъезду уложился,Рассеянно на образ помолился,В последний раз облобызал отца,Уж ждал его извозчик у крыльца,Алеша провожать его сбирался,И освежал водой свой сонный лик.Как вдруг, в передней, сабли стук раздался,И замелькал жандармский воротник. 2 И свой арест Игнат мой помнит живо;Но за него я должен вам сказать,Что в оны дни никто б не счел за диво,Что вздумали его арестовать.То было время, — время роковое;За старый строй, за право крепостноеДрожа, одни представили себе,Что на Козихе, или на Трубе,Того гляди, затеют баррикады;Других смутил осиротевший тронЛуи-Филиппа. Слухи и тирадыГазетные встревожили наш сон. 3 Париж кипел, народы волновались,Одни лишь мы, вне всяких бурь и гроз,И мыслями и чувствами сливалисьКак бы в один бестрепетный колосс.Святая Русь ни бури той, ни воя,Не слушала, спиной к Европе стоя.(Не все читал в газетах высший свет,Народ же вовсе не читал газет.)И вдохновясь бестрепетным колоссом,Не ради рифм, не ради звучных строф,Тогда поэт сравнил его с утесомНа рубеже бушующих валов {*}.{* Но огненный змей преломил свое жало,И весь невредимый грохочет утес. Бенедиктов.(Прим авт.)} 4 Поэта бред был многими проверенС тем, что другие видят наяву,Утес, как мощный образ, так был веренЧто умилял и радовал Москву.(В одном лишь клубе кто-то очень тихоЗаметил: «Рад, что вздули Меттерниха».Но и такой анти-австрийский духВ те дни не смел бы радоваться вслух.)И все-таки нашлись и повлиялиНа все дела такие мудрецы,Что наш колосс от комаров спасали(То были все отечества отцы). 5 Был глупый случай (кой-кому желанный).В одной кофейной кто-то кофе пил,И на полях газеты иностраннойКарандашом три слова начертилВесьма непозволительного свойства:В порыве легковерного геройстваОн пожелал, безумец, чтоб МоскваВдруг сделалась Парижем!! КаковаИстория! В Париже воем воетНе шквал, а ураган; разбит компас,Оторван руль; а он гримасу строит,И что же пишет? «Жаль, что не у нас». 6 И этот кто-то, — какова отвага!Как и другие, вышел из дверей;Но так как беспардонная бумагаВыносит все, что ни пиши на ней,Не он попался, а она попалась —И — караул! начальство заметалось —Пошло писать! — погром и суета! —Курьеры скачут! Мигом запертаКофейня. (Ставни, болты и печати…)И сам кондитер — где тут рассуждать! —Ужасно струсил; рад, как благодати,Что подали надежду взятку взять. 7 Искали долго — и не нашли писаки;Но тот, кто в это утро кофе пилВ кондитерской, записан в забияки,И даже тот подозреваем был,Кто карандаш с собой носил в кармане;Какого-то враля поймали в бане.Москва разахалась, — и наш ИгнатПопал не в дилижанс, а в каземат.В то утро, как свершилось преступленье,Он — донесли — кофейню посещал,Купил себе какого-то вареньяИ уходя кондитеру сказал: 8 «Я еду в Рим, у вас родных там нет ли?Я отвезу, пожалуй, коробок».Из этих слов сплели такие петли,Что отлетающий попал в силок.Его в кофейной знали как артистаИ не могли принять за афериста,И, стало быть, смекнули, что при немБыл карандаш с готовым острием.Кого ж и взять?Игнатий растерялся,Клялся, божился, честью уверял,Ну, словом, как преступник запирался,Но тайный суд его не выпускал. 9 Пока Алеша по Москве метался,Расспрашивал, куда девался брат,Да в разных канцеляриях справлялся,Да кланялся властям — увы! Игнат,Не уличенный, но приговоренный,Лишь мог в окно глядеть на двор казенный,На стойло для курьерских лошадей,На караульню да на голубей,Слетавших с кровли на помост досчатый…Мог от порога до стола шагать,Мог, наконец, к подушке на примятыйМатрац прилечь да с горя задремать. 10 Вот все, что мог на первый раз Игнатий!Судьбу свою он проклинал иль нет, —Не знаю, — не слыхал его проклятий;Но не без ужаса на божий светВзглянул Игнат. Москву возненавидел,Был раздражен, суду конца не видел,Просил пера, чернил, хотел писать…Боялся свой рассудок потерять…Подняв окно, протягивал он рукиНа вольный воздух, и не раз сжималХолодную решетку, словно мукиСвоей души железу поверял. 11 Он испытал допросы, рук сличенья,И ласки те, в которых слышен былНамек и на возможность снисхожденья,И на возможность петли. Он забылВсе это. Так, мы часто забываемНаш кошемар, когда встаем и знаем,Что незачем трудиться объяснять,Как это мы не в силах были встать,Придавленные призраком к постели:Но помнил он, как пламенно ждалаЕго душа свободы, как летелиЧасы и дни, как наконец пришла 12 Ночь светлого Христова воскресенья.В Кремле Иван Великий загудел.Игнат не спал — смирял свои сомненья,Молился; но все тот же мрак гляделИз-за решеток в мутные окошки;Казенный двор не озаряли плошки;Но мрак гудел, лился полночный звонТоржественно, и лежа слушал он,Как колебались эти волны гула.И в то же время слушал, как прошлиСолдатики на смену караула —То были звуки неба и земли… 13 Он долго плакал… Вдруг «Христос воскресеИз мертвых, смертью смерть попра» запел,Привстав с постели, — точно в темном лесеРаздался голос. Или он хотелСвоим безумным громогласным пеньемК своей неволе отнестись с презреньем?Иль голосом своим хотел тюрьмуНаполнить, чтоб откликнулись ему?И точно кто-то, приложась губамиК его дверям, проговорил в замок:«Воистину! Поговоримте с вами…Я на дежурстве, верно вы дьячок?..» 14 Не понял узник шутки офицера,Стал горячо его благодарить,Сказал ему, кто он, где их квартера,Просил его Алешу навестить,Все сообщил ему, что нужно было,И сердце в нем еще тревогу било,А на душе уж сделалось светлей.Фантазия, друг страждущих людей,Плыла к нему незваная, ласкает,И чудится ему: он улизнул…Бежит, взбежал, _она_ его встречает…Христос воскрес!.. и с этим он заснул. 15 Прошла святая, наступило лето,И стал он чувствовать, что за окномЖелезная решетка разогретаУже не им, а солнечным лучом.А дело шло, неслышно разъяснялось,И узнику, должно быть, улыбалось…Ему позволили читать, писатьИ от родных посылки получать.Записки от Алеши присылалисьНе иначе, как в нитяных носках,Они его сердечных тайн касались,И он читал их не при сторожах. 16 Впервые был он откровенен с братом,И «кто _она_?» в письме его спросил.Увы! Злой рок смеялся над Игнатом,Мечтателя он в нем не пощадил.Брат отвечал ему и, между прочим,Вот что писал:«Мы о тебе хлопочем,Отец угрюм, я трачусь — толку нет;Но ты желаешь знать, кто твой _предмет_?И от меня всего скорей узнаешь…Затеявши пикник, чтоб покутить,Смекнул я, что ты в карты не играешь,Бракуешь граций и не мастер пить. 17 Итак, чтоб не заснул ты на прощанье,Я для тебя Раису пригласил, —Погибшее, но милое созданье,Которое когда-то я любил.В своем кругу она аристократка,Цветочки любит, и не без задаткаБыть некогда принцессой; ибо в нейСидит бесенок и толкует ейС утра до вечера, как нарядиться:Роскошно или бедно, что сказать,С кем пококетничать, в кого влюбиться,Чем кончить день, зевать иль не зевать? 18 Я пригласил, Раиса не сказалаНи «да», ни «нет», и вот, любезный брат,Чтоб все мое старанье не пропало,Я вздумал с ней побиться об заклад.И знаешь ли, о чем я с ней побился?Что ты в нее никак бы не влюбился,И что изящный вкус твой так развит,Что надо быть богинею на вид,Чтоб сразу заслужить твое вниманье.Брани меня, голубчик, виноват,Я подзадорил милое созданье.— «Приеду, — говорит, — а в чем заклад?..» 19 «Фунт шоколаду». — «Хорошо, приеду!»«И, черт возьми! чего не ожидал:В метель примчалась одержать победу!..И я фунт шоколаду проиграл.Правдивая душа! Я понимаю.Что я тебя немножко огорчаю,Но ты меня, душа, не огорчай,Люби ее, да только не страдай.Она теперь с откупщиком в союзе,Наивная и скромная на вид,Я видел сам, в широкой ходит блузе,И за двоих имеет аппетит. 20 Не спорю, брат, изящная РаисаПрелестна, как сто двадцать пять чертей!Теперь она на даче. Из ТифлисаЧудак один волочится за ней, —Тот самый, что мороженую кошкуОдной сильфиде, приподнявшей ножку,На сцену бросил; я б расцеловалЕго за это одолженье…»Так писалАлеша к брату. Мой Игнат смеялся,Но горьким смехом, и когда в ответПисал к Алеше, сильно выражался,Как ложью возмущаемый поэт. 21 В те дни одна поэзия спасалаОт пустоты и пошлости, — онаОдна кой-что внушала, врачевала,Хоть и сама подчас была больна.Ее болезненные вдохновеньяПророчили нам дни выздоровленья,И каждый сразу понимать привыкЕе метафорический язык.Никто не разумел под словом «лира»Какой-то инструмент, а просто строй,Известный строй души. Еще сатираНе думала глумиться над душой… 22 Теперь рассудка мелочной анализМы применили к языку страстей.Мы поняли, что глупо выражались.Погасни, сердце! Лирою моейНе дорожу. Коли не нужно, к черту!Но узник мой, принадлежавший к сортуХудожников, был юн и одаренЖивым воображеньем; вот как онПисал к Алеше:«Брат, отбрось сомненье!Любовь моя мертва, погребена,Отпета… но, как злое привиденье,Преследует в минуты полусна… 23 Искал я вверх идущие ступени,Грядущий образ истины, и что ж?!Средь праздной роскоши, тоски и лени,Тот образ ангелоподобный — ложь!Ты тешишься, а я изныл от боли,Не хлопочи, я рад моей неволе…К чему свобода!..»Так писал Игнат.И это сущий вздор, чтоб он был радНеволе; но душевное расстройствоИ в прозе выражается темно:Что делать! у страстей такое свойство,Таков язык, — и это ли смешно? 24 Смеялся ль я, когда встречал в журнальнойПолемике горячие места?Смешон ли ты, поэта враг реальный,Наш публицист, когда твои уста,В пылу себялюбивых вдохновенийПолны чудесных олицетворений,Когда «_лукошки_», «_мошки_» и «_стрижи_»Так и мелькают? Тут холодной лжиНет ни на каплю, мелочное чувствоТак горячо, что _образно звучит_:Ликуй, лиризм! журнальное искусствоЯзвить врага с тобой вошло в зенит. 25 Прошел июнь, июль. Игнат обжилсяВ своих стенах, освоился, притих,Кой с кем из полицейских подружилсяИ доставал при этом кучу книг:Прочел Ламне, Капфига, Луи-Блана,Фурье, Токвиля, Сю два-три романа,Да запрещенных несколько брошюр, —Соль политических карикатурСтал ощущать: события в ПарижеВпервые уяснились перед ним,В своей тюрьме он стал к Европе ближе,Чем дома; но мы это поясним. 26 К Игнату был приставлен полицейский,По части наблюдений; хоть и бралОн взятки, но такой уж такт житейскийБыл у него, что многим угождал.По чуткости и сметливости гений,Из разных под рукою послабленийОн мигом догадался, что ИгнатОкажется совсем не виноват,И заключил, что надо приласкаться;«Э! — думал, — мастер виды малевать…Из дружбы даром должен постаратьсяС моей жены портретик написать». 27 Он разные любовные интрижкиРассказывал Игнату, чай с ним пил,И от своей жены в карманах книжкиФранцузские тихонько проносил(То были все отобранные где-тоИ у кого-то). Миновало лето,Настала осень, и в один сырой,Холодный день мой узник и геройПочувствовал, что весь он на свободе,С руками и ногами, — и,Счастливейшее существо в природе,Бежал, не слыша под собой земли. 28 Нашелся ли наивный сочинительТрех глупых слов, и праведный законДостиг ли цели, яко охранитель, —Не знаю, но Игнатий был прощен.Какие думы или впечатленьяОн вынес в голове из заточенья(С весны до сентября), или какихИдей понабрался из разных книг? —Не знаю, но домой он воротилсяУже не тот… не вешал головы,Когда старик отец его сердилсяИ говорил: «Попался! из Москвы 29 Не выпущу». — «Уеду!» — возражал он,Спешил работать, в моду стал входить,Уже Москва-старушка — замечал он —Ему, как внучку, стала ворожить:Таинственно соседка улыбалась,Девицы встреч искали, собираласьАтаковать его со всех сторонЛюбовь эманципированных жен,И недруги, и други руку жали,Как будто он их чем-то одолжил:«Сидел, несчастный!» — всюду повторяли,«Чуть-чуть было в Сибирь не угодил!» 30 О, публика! как часто ты любила,Прислушиваясь к музыке оков,Творить героев; ты производилаНе раз в герои даже пошляков,По глупости добившихся скандала!Как истинных в тебе героев мало!Игнат скандала вовсе не желал,Нечаянно в герои он попал,Не оттого ль, что горя иль страданьяСлучайного фальшивый ореолНевольно будит в нас воспоминаньяО каждом, кто на смерть за правду шел? 31 Так иногда напоминают стразыБлеск настоящих бриллиантов. Так,В отсутствии идей, иные фразы,Которых искры наполняют мрак,Обманывают нас и увлекаютНе тем ли, что иным напоминаютМогучий свет действительных идей,Когда-то разбудивших нас? «Скорей,Скорей на Запад!» — полный увлеченьяНаивного, твердил Игнат: «туда!Dahin, dahin!..» стремился он — стремленье,Понятное в те юные года! ГЛАВА 8 1 Чтоб не вводить в соблазн свой околотокИ чтоб врагом порядка не прослыть,Игнат стал брить усы и подбородок(Квартальный посоветовал их брить).Подозревая тайную опеку,Он вел себя, как надо человекуСебя вести, когда за ним следят;Быть может, ошибался мой Игнат,Но это положило отпечатокНа все его поступки… НикогдаДо этого он не носил перчаток —Теперь без них почти что никуда. 2 «Артист Илюшин! это что за птица?»Подумала одна графиня Z (зет),Известная в московском свете львица,И заказала юноше портрет.«А-а! какая кисть! какая сила!»Пришла в восторг и смело посулилаИгнату к ноябрю добыть паспорт.Она была влиятельна, как черт,Добра, как ангел; но не полагалсяНа милые слова ее Игнат,И, как разочарованный, казалсяВ ее глазах немножко простоват. 3 Графиня Z Игнату в высшем светеХотела случай выискать; а онВ гостиной нем был, скучен в кабинете,И явно не для света был рожден;Он знал, что принят в качестве артиста,Который чертит бойко, пишет чисто,Что если сунуть под руку емуАльбом, он не уступит никому,Усядется в сторонке, злой, серьезный,И выйдет у него из-под рукиКакой-нибудь рисунок грациозный:«Головка нимфы», «бережок реки», 4 И прочее. Графиня Z желала,Чтоб он кончал как можно поскорейС нее портрет. Она воображала,Что юноша неравнодушен к ней,Что несомненно в нем таится страстностьИ, стало быть, предвидится опасность.А между тем — открою вам секрет —Графине было с лишком тридцать лет,Что не мешало ей, хоть для портрета,Хоть в сумерки, казаться молодой,И грудь у ней дышала зноем лета.На всем лежал тончайший пудры слой. 5 Глаза горели, или так казалось,Когда в лицо ей падал полусвет.Игнат писал, графиня рисовалась —И выходил прелестнейший портрет!Но с полотна какой-то бледной НормыСияли строго-девственные формы.Игнат краснел, как ни была милаГрафиня, — кисть отчаянно лгала…Он знал ее по слухам, был послушенЕе причудам, как усердный паж,Но втайне был глубоко равнодушен,И в голову не приходила блажь… 6 Вот, помнит он, отец его в халатеГлядит в окно и крестится, звонятК вечерне, он, о загулявшем братеГорюя, зябнет… в коридоре спятСтаруха-няня, на старухе кошка;В гостиной мачеха, — она немножкоПосоловела и порасползлась, —Гадает в карты. На подносе квас…И пахнет мятой. Мерно в ту же нотуПостукивает маятник, на всемЛежит покой, на все свою дремотуКладет тоска, и тих семейный дом. 7 Но, чу!., звонок!., вот и покой нарушен…— Кто там? — «Курьер с пакетом». — «Что за вздор!Какой курьер?!» — кричит старик Илюшин.Игнат встревожен (с некоторых порВсе, все его волнует). — Вы откуда? —«С пакетом от графини». — Что за чудо!..Неужели мой паспорт?! Боже мой!Сейчас! сейчас! — Кто это за тобой?.. —Ворчит отец, но сын его не слышит,Он прочитать спешит наединеЗаветное письмо. Графиня пишет:«Надеюсь, вы заедете ко мне…» 8 Так наши дамы часто сами любятТех, за кого хлопочут, иль того,Кого они по всем приметам губят,Наверное не зная ничего.Графиня Z в Игнате не нуждалась,Но у нее конечно б сердце сжалось,Когда б Игнат, хоть он и не был князьИль знатный франт, уехал не простясь.Ей было б очень грустно усомнитьсяВ его любви, и потому ИгнатБыл должен непременно с ней проститься,Чему он был, конечно, очень рад. 9 «Несчастный!» думала аристократка:«Забудь меня!» и, не платя долговПо разным векселям, как меценатка,За несколько альбомных пустяковДа за портрет с Игнатом расплатиласьЧуть не по-царски. Настежь отвориласьДверь за границу, крылья отросли,Кругом туман, сияние вдали.При деньгах как-то легче верить в славу,Чем верить в бескорыстную любовь.— Прощай, Москва! — «А по какому праву?»Спросил отец, приподнимая бровь. 10 И в спальню он ушел, где к половицеПривинчен был железный сундучок,Сел на кровать, и на его ресницеСлеза повисла. Удружил сынок!..Зашиб себе копейку, знать не хочет,Что о его куске отец хлопочет,И даже не стыдится ремесла!Хорош сынок!., и грусть его взяла…А мачеха Игнату на дорогуКупила валенки, достала погребок,Стаканы, ложки… «Так угодно богу», —Решил старик и отпер сундучок. 11 Алеша незаметно пристрастилсяК Игнату, он не мог не унывать,На старый долг свой брату молча злился,И пьяный возвращался ночевать.Не много дней Игнату оставалосьПрожить в Москве, и эта жизнь слагаласьТак хорошо, так искренно тепло,Что даже он подумал: в чем же зло?Казалось, все добра ему желали,Казалось, все заботились о нем,Любили, верили ему, ласкали,И с грустью озирался он кругом. 12 Товарищи по школе учинилиПодписку и затеяли обед,И на обед прощальный пригласилиПоборников искусства прошлых лет.Все пили за здоровие Игната,Все целовали и его, и брата,И Рамазанов весело острил,И Щепкин анекдоты говорил,Ну, словом, пообедали отлично.Когда ж Игнат сошел на тротуар,Двоились фонари, и фантастичноНа всю Москву ночной ложился пар. 13 У Иверской, как бы в дыму, лампадыМерцали, тени двигались; колесНеровный гул катился; у оградыШарманка пела; у фонтана песСидел и выл, и свет белесоватый,От башни к башне, по стене зубчатойСкользил, и теплились в лучах луныШпили и кровли, около стеныДеревья, вея осенью, шептались,И чудилось Игнату, что они,Оборванные ветром, с ним прощалисьНа долгие, неведомые дни!.. 14 Не помнит он, как в сад они попали,Но с ними случай был — один из тех,Какие часто в жизни мы встречалиИ так же часто превращали в смех.В саду, близ грота, увидали братья,Сидела дама в летнем белом платьеИ дрогнула, закутавшись в платок.Алеша разглядеть ее не мог,И все-таки спросил: — Кого вы ждете?«Муж запил, дом мой пуст, я голоднаИ продаю себя, вы что даете?»Алеша свистнул. «Как она бледна! 15 И как дрожит! поверь, тут нет обмана», —Сказал Игнат. Он молча отдал ейВсе деньги, что нашел на дне кармана,И вспыхнув сам от щедрости своей,Сошел в аллею. Бедная смутилась,Но вдруг потом за ним бежать пустиласьИ за руку схватила: «Ангел мой!Возьми меня, я куплена тобой!Ты моего ребенка спас»… УнылоПри свете месяца она в лицоЕму глядела и его молилаНа память взять… ну, хоть ее кольцо! 16 И обручальное кольцо мелькнулоНа пальце у Игната в миг, когдаОна исчезла, точно утонулаВ тени от облака, и никогдаИгнат мой не был так смешно взволнован.«Ну, вот, — сказал он, — я теперь прикованК родной Москве, не домом, не отцом,Не братом, не друзьями, а кольцомНесчастной женщины», — и он поклялся,Когда богат он будет, с нищетойНе разрывать союза. Брат смеялсяНад ней, над ним и над его мечтой. 17 И помнит он, куранты заиграли,Пронесся звон, и раз, и два, и три…Тот самый звон, которому внималиИ схимники, и грозные цари.Он вздрогнул от неведомого чувства,И никакое тонкое искусствоНе передаст вам страшной тонины,Той девственной, сердечной той струны,Которой не затрагивают страсти.В последний раз услыша этот звон,Игнат подумал: знать, не в нашей властиНи тайное предчувствие, ни сон. 18 Луна была уж в облаке, как в дыме,И звездный пар кружился над землей.— Послушай, брат Алеша, если в РимеИль на дороге что-нибудь со мнойСлучится, ты из моего наследстваВо имя дружбы, нас связавшей с детства,Хоть часть отдай на школу… да найдиСкульптора Ванина и оградиОт нищеты, чтоб с горя он не запил…«Молчи! — сказал Алеша, — бог с тобой!..»И обнял брата (иначе, облапил),И так они в ту ночь пошли домой. 19 Еще, еще одно воспоминанье:Уж он совсем собрался в путь, как вдругКакой-то франт принес ему посланье, —От ветреной Раисы: «Милый друг! —Писала эта девушка к Игнату, —Я вас хочу просить, не верьте брату.Я вовсе не хотела вас надуть.Назначьте мне свиданье где-нибудь».Пленительной Раисы образ сноваВ его воображеньи промелькнул,Но «уже поздно!» молвил он суровоИ чемодан ремнями затянул. 20 Вот сели все, вот начали прощаться.Отец — honni soit qui mal у pense {*} —{* Позор тому, кто плохо об этом думает (фр.).}Отец рыдал, а сын спешил убраться,Он прозевать боялся дилижанс.Алеша позавидовал ИгнатуИ всю свою любовь, всю нежность к братуОн в это утро в горечь превратил.Он брата до Мясницкой проводилИ только раз, сквозь слезы, улыбнулся.Вот дилижанс трубит — садись, Игнат!Четверка тронулась, он оглянулся,Ему хотелось броситься назад… 21 Алеша погнался, но вот застава,Вот поле, вот в последний раз махнулИгнат дорожным картузом. «А право,Чего-то жаль! — подумал и вздохнул, —Да, именно чего-то», — не домашних,Не стен, не друга, не своих всегдашнихПривычек, дум и даже не ее;Но что-то жаль, и в этом что-то все.И много дней потом прошло, и многоОн думал про себя, про брата, про отца,И скоро ли граница; но дорогаШоссейная казалась без конца… 22, 23 Хоть он глядел привычными глазамиНа бедную, безграмотную Русь,Но за его дорожными мечтамиИ думами следить я не берусь;Он выехал в такое время года,Такая хмурая была погода,Что наводила сон или хандру.Туманы расстилались поутру,Потом всплывали тучи, моросило,Потом морозило, потом заряВ прогалины густых лесов сквозилаИ освещала слезы ноября. 24 Порою были светлые мгновенья,Как для природы, так и для него,И эти блестки, эти впечатленья,Еще мелькают в памяти его.Он видел Киев — колыбель той веры,Которая, воздвигнув Кремль, прошлаНа отдаленный север и спаслаВсю Русь от папы и от Магомета.Украина посреди своих садовЕму сквозь осень улыбнулась; где-то,Он помнит, угощал он чумаков 25 _Горилкой_. Помнит, о казацкой долеОн где-то слышал песню кобзаря.И сам мечтал все о какой-то воле,И думал — с запада встает заря(Не знал он, что славянские пророкиЗарю встречать привыкли на востоке)…И двигался на запад.Киев град,Волынь, Варшава, все ушло назад…Уж по дороге русского не слышитОн говора, уже ямщик — поляк,Кондуктор — немец, ночь теплее дышит;Но нет луны… земли не видно… мрак. 26 И помнит он, как в этом мраке сталиУсталые глаза его встречатьКакие-то огни… они играли,Качались, поднимались и опятьКувыркались. То телеграфы были {*}.{* Электрических телеграфов вРоссии еще не было. (Прим. авт.)}И ум его впотьмах они дразнили:Условные огни во все концыПереносили вести, все дворцыИх ожидали с жадным нетерпеньем;А он дремал, глядел, опять дремал.Хотел понять их и воображеньемГазетные известья дополнял. 27 Недель пять-шесть Игнат мой был в дороге(Уж он теперь границу миновал),Был постоянно в нравственной тревоге,Но к умственной свободе привыкал.В политике он был не дальнозорок,Но понимал, что наступивший сорокДевятый — бурями чреватый год,Что Франция по-прежнему поет,На зло бонапартистам, марсельесу,Италия шумит, Берлин — и тот,Раздвинув политическую прессу,Не устает дрессировать народ. 28 В гостиницах, где жить ему случалось,Кокетничали Zimmermadchen {*} с ним.{* Горничные (нем.).}Одна из них, Луиза, добивалась,Чтоб он увез ее с собою в Рим,Но, не желая в Рим везти Луизы,Игнат ее довез до ближней мызыИ с ней простился: в Дрезден он спешил,Где ждал его один славянофил.Сикстинская Мадонна РафаэляХудожника глубоко потрясла.Так в Дрездене прошла одна неделя,Другая в Праге, третья унесла 29 В Тироль, туда, где каменные горы,Блестящие снега по высотам,Титанами воздвигнутые хоры,Где вопли бури вторят голосамРевущих водопадов, где пороюТакой эфирной веет тишиною,Что слышны далеко звонки коров,Пасущихся в соседстве облаков,Где в январе нередко засыпаетДороги снегом; там Игнат ходилС проводниками, но куда? бог знает.Он дневника не вел, а я забыл. 30 Одно скажу: лицом к лицу с природойОн отдохнул от разных встреч. ТогдаБранить Россию было общей модой.(Пройдет ли эта мода, господа?)«Вы, вы враги свободы и прогресса!Вы варвары!» так голосила пресса,И ей везде сочувствовал народЗа наш последний в Венгрию поход;И Австрии мы тем не угодили…И много раз несчастный наш ИгнатЧуть не вопил, когда его язвили:«Да я-то, я-то чем тут виноват!..» 31, 32 Патриотизм его был без защиты,Он, так сказать, был в сердце поражен.Но снова зацвели его ланиты,И телом и душой воскреснул он,Когда в горах, один, в часы свободы,Играл с детьми, или писал с природы.Железных много строилось дорог,Но не везде по ним летать он мог,И только в марте перед ним открыласьИталии смеющаяся даль.Италия! она уже рядиласьВ весенние гирлянды, цвел миндаль, 33 Цвели оливы, персики, и розыБлагоухали, и, свои узлыИ нити перебрасывая, лозыВились по белым стенкам, и теплыТе были ветры, что сады качали;И ящерицы резвые взбегалиНа камни, яркой зеленью своейПочти не отличаясь от плющей.Флоренция, иль нет, всего вернееВенера Медицейская, слегкаСклоня свой стан, как бы стыдясь и млея,Ждала его к себе издалека. 34 Божественно-кокетливое телоНедаром жило сотни две веков,И хоть оно заметно потемнелоОт ревности аскетов, от следовБесчинства и царапин, все же былоБогини тело и не позабыло,Какой пред ним курился фимиам,Когда народы верили богам.И что же! (говорю без всяких шуток)Игнат сию богиню созерцалДовольно равнодушно трое сутокИ Форнарину ей предпочитал. 35 Но иначе взглянул через неделю.Он в ней постиг всю грацию стыдаИ стал смекать, что даже РафаэлюМогла б она присниться иногда.Потом Игнат взялся за диалоги,А как произносить слова и слогиПо-итальянски, спрашивал поройОн у одной певицы молодой,Свое гнездо покинувшей в Милане;Погром австрийский разгонял певцов;Так хищной птицы крик в ночном туманеИз гнезд выпугивает соловьев. 36 И мирное туристов настроеньеНарушилось. В крови дымясь, МиланНапрасно вопиял: vendetta! мщенье!Италия изнемогла от ран.В одних соборах панихиды пели,В других молебны, патеры скорбели:Народ приказывал молиться им,А папа запрещал молиться. РимСвои победы праздновал без боя.А Карл-Альберт, Сардинии король,Уже в надорванном венке герояДоигрывал трагическую роль. 37 Игнат все лето мог бы оставатьсяНад Арно, в обществе знакомых, ноВзяла бессонница, и в Рим пробратьсяК началу мая было решено.Как этот Рим, средневековый, папский,Сойдет с пути, и как из жизни рабскойНародный, новый Рим начнет вставать, —Не он один хотел бы наблюдать.Так иногда, во время изверженийВезувия, к Неаполю спешитИной искатель сильных ощущенийИ думает: чудесный будет вид!.. 38 До сей поры Игнат грустил, влюблялся,Дружился, потешал себя, хандрил,Таил свои надежды, колебался;До сей поры он личной жизнью жил,Для счастья тихого, я в том уверен,Ему судьбой был тесный круг отмерен,Теперь куда! наивный мой геройСпешит верхом за конною толпой!Зачем вооружен, пуглив и мрачен?!Игнат мой, очевидно невзначай,Волною исторической захвачен…Уж близок Рим! Аркадия, прощай! ГЛАВА 9 1 Чтоб описать затеи карнавала,Вдоль Корсо бег невзнузданных коней,Иль женщин веющие покрывалаПри зареве бесчисленных огней,В ту ночь, когда народ снимает маски —В ночь senza moccoli — я мог бы краски…Занять у многих — наконец, я сам,В дни юности моей тревожной, там,В одну неделю сотни три букетовПо окнам и балконам разбросал,И знаю, — для фантазии поэтовДает не мало римский карнавал. 2 Но описать Рим, словно чародействомВ республику преображенный, Рим —И папою, и всем его лакействомПокинутый, — Рим, — знаменем своимЛуи-Наполеона испугавший,Рим, бедный, беззащитный и поднявшийВдруг три перчатки, брошенных емуТремя державами — Рим, никомуБез боя прав своих не уступивший —Где краски?! — И споет ли голос мой,Давным-давно на севере охрипший —Тот гимн — увы! для Рима роковой… 3 Тот гимн, что протекал под знаменами,И заглушал гул тысячи шагов,Звуча, как море, мерными волнамиЕго поющих, страстных голосов, —Гимн, льющийся из потрясенной грудиВзволнованной толпы, в которой люди —Все братья, — все одной родной семьиПроснувшиеся дети, — гимн любвиТоржественной и ненависти львинойК тому, кто ходит в стадо похищатьОвец, как волк, прикрывшийся овчиной,Иль в пастыря переодетый тать. 4 Не без труда Игнат мой в Рим пробрался:Когда же он услышал в первый разНарод поющий — побледнел, — прижалсяК чужим воротам — потекли из глазНевольные, неведомые слезы —И никакие творческие грезыТак отозваться не могли бы в нем,Как это пенье — это божий громВ устах народа. — Так, во храм Софии,Когда в него язычника ввели, —Он содрогнулся, в пеньи литургииПочуявши спасителя земли. 5 Игнат мой в Риме вел себя как скромный,Из темного угла, провинциал,Нечаянно попавший в зал огромныйПри ярком освещении на бал.Он чувствовал неловкость положенья —Не знал, что делать: вера, страх, сомненье,Восторги — все перемешалось в нем.Не мог он, забирая свой альбомИ уходя с квартиры утром рано,Сказать, что жив воротится домой;Везде он видел скрытого тирана,Готового спросить: кто ты такой? 6 Австриец ты? поляк? — иль их подобье?Зачем приехал и куда идешь?!Уже не раз глазами исподлобьяЗа ним следила чернь — как острый нож,Ему в глаза сверкали эти взгляды,И одинокий, часто без отрады,Входил он в храм Петра — и храм поройБыл так громадно пуст, глядел такойМогилою величия — что, право,Казалось, жизнь оцепенела там —Орган молчал и тенью величавойСкользила смерть по мраморным плитам. 7 На лестнице, ведущей в галерею,Сидела стража — и была пустаИстоптанная лестница — над нею,При входе, надпись шла: «proprietaDelia republica» {*}. — Она спасала —{* «Собственность республики» (ит.).}Та надпись все, что только прикрывала;Дворцы Боргезе, Дориа — (князей,Из Рима убежавших) только в нейНашли свою защиту. — Чернь щадилаИх древнее богатство — лето шлоБез грабежей: толпой руководилоПрезренье к роскоши — врагам на зло. 8 Рим беден был; но жизнь текла богато;Игнат мой был приятно пораженВсеобщей дешевизной — у ИгнатаХозяином был гробовщик — и онПлатил ему за комнату, за солнцеИ мастерскую, в месяц два червонца(За ту же плату, он и сам не знал,Кто без него квартиру убирал);— «С тех пор, как Пий — отец наш, уезжаяИз Рима, всех нас к дьяволу послал,Ни одного нет в Риме негодяя,И все подешевело», — уверял 9 Хозяин дома; — целый день, бывало,Он в лавочке, то скоблит, то сверлит; —Но спешная работа не мешалаЕму порой принять веселый вид, —Соседа подозвать, мигнувши глазом,Похвастаться, что он почтен заказомГробовщика, приятнее всего —Правительства, что это для него,Уже с утра визжал его подпилок,С утра стучал он молотом своим,Так к вечеру не мало он носилокСколачивал и был неутомим. 10 Он в эти дни ни за какую цену,Ни для какого в свете мертвеца,Не стал бы делать гроба. — За изменуВеликую почел бы…Вот жильцаУвидел он, под зонтом, в серой блузе,И кличет: «Гей! зайдите о французеПотолковать. — Что стали говоритьГазеты?! — О! О! надо нам спешитьС носилками. А что сказал МацциниС трибуны — вы читали? — Я читал…Божественно!.. Э!.. никакой РубиниТак не споет!.. Я губы измарал 11 Печатными чернилами, целуяГазету — всю ее исцеловал —И знаете ли, что вам доложу я,Синьор Иллючи! Я всю ночь не спал —Все думал: для чего им нужно папство, —Когда оно и нам не нужно! РабствоПроклятое и больше ничего!»А иногда Игната моегоХозяин озадачивал: «Смотрите, —Он говорил таинственно, — беда!Уж лучше вы, синьор, не выходите,Пока того… Все выезжают — да! 12 Не даром же все выезжают… ДажеНамедни англичане собрались…Наш Рим теперь стоит как бы на страже.Все ждет чего-то, и в него сошлисьЗащитники: — кто на большой дорогеРазбойничал, и тот теперь в тревоге, —Беспечно жил, — теперь пришел стоятьЗа новые порядки. Как тут знать,Что может быть?! Сидите лучше дома». —— «Что я люблю Рим — это из альбомаУвидит всякий», — возражал Игнат. 13 Что этим он хотел сказать? — Признаться,Не всякий вдруг поймет Игната; ноВстревоженный художник, может статься,Воображал наивно, что смешноВ его любви к народу усумниться,Что в этом всякий может убедиться,Что стоит лишь раскрыть его альбом,Чтоб увидать, как он карандашомИзобразил не мало сцен отвагиНародной. — Гарибальди на коне, —Милицию, друзей народа, — флаги, —И патера, прижатого к стене… 14 О! я б желал достать альбом Игната…Но как достать! — Погиб он или нет?Судьба вещей, которые когда-тоНам были дороги (как тот портрет,Который ваша бабушка снималаВ подарок дедушке), меня нималоНе забавляет: то, что на столахУ вас блестит, — без вас, в чужих руках,Утратит блеск иль в сор преобразится,И для далекого потомства, может быть.Из тысячи рисунков сохранитсяЕдва один, чтоб редкостью прослыть. 15 Не праздник ли? однажды, просыпаясь,Спросил Игнат — конечно, он спросилОб этом у окна, со сна встречаясьГлазами с поздним солнцем: он любилПредупреждать зной утра; но был боленИ трусил лихорадки. — С колоколенНеслись трезвоны всех колоколов.Казалось, сотни медных языковКричали: встаньте, граждане!., спешите,Настал великий день! — Но, может быть,Идет процессия? — Тут, как хотите,А надо встать, одеться и спешить. 16 Народ сновал — колокола звучали…Вот увидал двух женщин наш Игнат. —В свои платки закутавшись, стоялиОни в тени, как статуи стоят;Но не было в лице их и намекаНа праздничное чувство, — нет, широкоРаскрытые глаза их ничегоКругом не замечали, — ни его —Ни пробегающей толпы, — казалось.Они прислушивались. — Мой ИгнатПочувствовал, как в нем вдруг сердце сжалось.Вдоль жаркой улицы он бросил взгляд. 17 Куда идти? хоть лица женщин этихЕму сказали: уходи домой!Он медлил, — он как бы не смел задеть ихСвоим вопросом, и они с толпойВошли на паперть. Нищие шептались,Стучали фуры, лавки запирались. —Вот проскакал Россели {*}, горяча{* Один из римских военноначальников. (Прим. авт.)}Хлыстом коня, и поднял пыль, бренчаПрицепленною саблей; — показалсяВдали отряд — он площадь проходил; —Блеск стали под лучами загорался,Бил барабан тревогу — рог трубил. 18 Колокола по-прежнему звучали; —Но молчалив был подвижной народ,Как будто для него часы насталиОсобенных каких-нибудь забот.Вот, с мрачным видом, взвод народной стражиПрошел под окнами, и бельэтажиРаскрыли окна, — город запестрелЦветными флагами, как бы хотелДействительно отпраздновать, бог знает,Какой счастливый день. Велик народ,Который в день грозы не унывает! —Пришла гроза — французы у ворот. 19 Грядущая империя штыкамиГрозит республике — так вот зачемПовсюду римляне идут толпамиВооруженными, средь веющих эмблемСвоей свободы, вот зачем сверкаютУ всех глаза и руки всех сжимаютРужейные приклады; словно братРодной, им стал губительный булат,Защитник сердца, родины и чести!Вот почему, какая б ни былаОбида личная, нет личной мести,Вот почему звонят колокола. 20 «К стенам, народ! — к стенам, граждане!»Команда эта мигом разнеслась,И в мирном Риме, как в военном стане,У каждого в груди отозвалась.Мясник, башмачник, ювелир, факины,Купцы, виноторговцы, веттурины,Художники — (и наш один гравер) {*},{* Ф. И. Иордан. (Прим. авт.)}И поселяне из окрестных гор,И слуги из гостиниц, все бросаютОбычные занятья и дела,Идут, грозят, оружьем потрясают —Вот почему звонят колокола. 21 Вот папские сады пестрят стрелками,Вот Гарибальди двинулся вперед,И на распутьях стал за воротами,С ним красноблузники… Герой не ждет,Спешит врага он пулями поздравитьС нашествием и не дает направитьЕму передовой свой батальонНа верх горы, откуда весь бастьон.И вся почти защита ВатиканаКак на ладони. — Вот ружейный дымЗардел на солнце: — из его тумана,За куполом Петра, услышал Рим 22 Звук первого сраженья, — рокот ружейИ пушек, эхом повторенный гром. —И вот, на Пинчио Игнат досужийВзбирается, идет, дыша с трудомОт тайного волненья; с напряженьемС горы следит он взором за сраженьем.Но где же войско? — Косвенным столбомЗавихрившись, дым пушек над холмомБлижайшим к Риму начал расстилаться —Ружейный рокот словно замирал,Стал уходить куда-то — стал теряться —Что б это значило? — Никто не знал… 23 Кто победил? кого поколотили?Вестей не приходило. Знойный РимЗатих — колокола уж не звонили, —Лишь женщины у алтарей в немыхЦерквах толпой коленопреклоненнойРыдали; — воздух, солнцем накаленный,Всех собирал под своды, и пустым,Судя по улицам, казался Рим,Одни ослы по площадям бродилиБез всякого надзора, — за водойНикто не шел; уединенно билиФонтаны, — час прошел — настал другой. 24 Шло время к ночи — Рим не шевелился.Ни старики, ни дети — ничегоНикто не знал; никто не торопилсяУслышать весть, что все уже легло —Все, что ушло на бой в числе любимыхЗащитников, в числе непобедимыхГарибальдийцев. Да, никто не знал,Что первый батальон врага попалВ засаду — падал — и кричал: пощада!Что часть сдалась — другая с УдиноПошла назад в Кастель-де-Гвидо. — «НадоПодумать — это вовсе не смешно…» 25 Сказал французский вождь, воображавший,Что римляне не смеют воевать. —И тут скажу заранее: пославшиВ Париж курьера, он решился ждатьОт президента новых подкреплений,Хотел он, чтоб победоносный гений —Любимый гений Франции, у ногЕе властителя, с размаху могСвободную республику увидетьВ оковах по рукам и по ногам —Кто смеет честь французскую обидеть!Шесть тысяч отступало — по пятам 26 Шли сотни сорванцов. — Победа! Где вы,Служители святого алтаря!«Те deum» пойте! Вы, святые девы,Поблекшие в стенах монастыря.Страдалицы за вечное спасеньеСвоей души — несите облегченьеСтрадающим за братьев! Где бинтыДля раненых, для падших — где цветы?!И встал весь Рим, и огласились стономЕго площадки, паперти церквейИ лестницы; — но с похоронным звономСливалась музыка: — среди теней, 27 Над трупами склоняющихся, тениВосторженно поющих провелиФранцузских пленных угощать в кофейни.Вот ночь сошла, везде огни зажгли.Героям дня толпы рукоплескали;С носилок раненые поднималиПовязанные головы; на ихПомеркших лицах, холодно-немых,Сквозь выраженье нестерпимой мукиПроглядывала сила — и стонатьОни переставали, свесив руки,В надежде чью-нибудь в толпе пожать. 28 И было множество рукопожатийСо всех сторон; — да, в эту ночь, весь РимСносил свои страданья без проклятийИ был в своей любви неистощим.И Гарибальди имя повторялосьВпервые так, как никогда — рождаласьНеведомая слава — для венцаНетленного, — и братские сердцаНарода колыбель новорожденнойПоставили высоко в эту ночь.Чтоб видел мир, неправдой возмущенный,Италии воинственную дочь. 29 Растроганным пришел домой Игнатий —С таким же чувством он пришел домой,С каким из первых, трепетных объятийДавно любимой девушки — инойБедняк, иль труженик, людьми забытый.В час ночи, месячным лучом облитый,Юдин приходит к ложу своему,И уж оно не кажется емуТаким пустым, каким вчера казалось.Нет! новая волшебница — мечтаС ним обнялась — тепло к нему прижаласьИ к невидимке льнут его уста… ГЛАВА 10 1 Так не давалось сразу водвореньеСвятого папы с помощью штыков.Луи-Наполеон был (нет сомненья)Меж двух огней: — подачу голосов(Suffrage universel) подготовляя,Он должен был достать ключи от раяИ, стало быть, беречь карман попов…. . . . . . . . . . . . . . . . . .Не только папе, но и папской свитеОн должен был усердно угодить, —Или готовиться к его защите,Или уж императором не быть. 2 А что республиканцы скажут? Эти,Готовые лезть прямо на штыки —Трех революций уличные дети,И наконец — такие чудаки,Что им присяга, даже честь дорожеНаполеона. —«Это не похожеНа то, к чему веду я мой народ;Не я, сама история ведет…»Так думал президент, сосредоточенНа мысли все прибрать к рукам своим,Он тайным был расчетом озабочен,И для начала выбрал вольный Рим. 3 Над ним в венцах орлы-мечты играли,И страх паденья, ежась, ползал в нем…Но ничего глаза не выражалиСвоим как бы потускнувшим свинцом.Республика кой-что подозревалаИ, гневная, уже едва скрывалаСвое негодованье: рокоталПодземный гром, над кратером вставалЗловещий дым, — предтеча бури — пенаУже катилась по морю с волной,Как чайки крик, носился крик: измена!Париж шумел пред новою грозой. 4 А он, грозой барышников пугая,Являлся им в сиянии щита,Спасающего мир, и, обольщаяСолдат, тайком готовил coup d’etat {*}.{* Переворот (фр.).}За ним стояла тень Наполеона,Им вызванная, и ступеньки тронаПред ним мелькали, так же, как поройСквозь сон мелькают рифмы предо мной.(Пожалуйста, от этого сравненьяТы не сгори, о муза! от стыда: —Пусть критик наш придет в недоуменьеИ разбранит — не велика беда!) 5 Так президент короны добивался —Он в папу так же верил, как и я,Не больше; но за папу ополчалсяИ, стало быть, похож был на меняТак точно, как на правду ложь похожа. —Стремленьем к власти дух свой не тревожаБлажен я — мне до папы дела нет,Меня не мучит красный дух газет,Ни темный дух моей родни отжившей;Я не давал присяги охранятьРеспублику и каждой, вновь возникшей,Сочувственную руку подавать. — 6 В своей палатке, наконец, дождалсяОтвета Удино — он застегнулСперва мундир свой (хоть и задыхалсяОт жару), а потом уж развернулПисьмо от президента.«Подкрепленье», —Писал сей претендент, — без замедленьяК вам будет выслано; до той порыСпасайте ваше войско от жарыИ лихорадок. — Отступите в горы —Республики не надо раздражать,Пока Лесекс ведет переговоры,Не начинайте бомбардировать. 7 Без штурма все уладить будет можно,А если нет — да будет невредимАлтарь Петра — громите осторожно,Но с торжеством войдите в славный РимВ ворота или просто через бреши».Таков был смысл таинственной депеши.В ней между строк еще кой-что вилосьИ пряталось, как змейка между роз,Как между водяных растений — рыбка.Как на устах спокойного лицаКоварно проскользнувшая улыбка, —Но Удино все понял до конца. 8 Французский лагерь гангренозным чирьемНа теле Римской области засел,Опасный чирей! — Хитрым перемирьемСпасая лагерь, Удино гляделНа Рим сквозь пальцы — ждал и лицемерилЕго французской чести Рим поверилИ быстро перенес на юг свой гром;Едва король Неаполя тайкомУбрался из Валетри, — под командойРоссели, Гарибальди наскочилИ город взял с размаху — Фердинанда.Как короля, он этим огорчил. 9 Разубедясь в чудесном предсказаньи,Король смутился, и его полкиУже на благородном расстояньиБросали ружья, сабли и мешки.Завертывали ночью в одеялаКолеса пушек, чтоб не грохоталаИх артиллерия, чтоб как-нибудьНе разбудить врага и скрыть свой путь,Благоразумный путь — путь отступленья!Шесть тысяч римлян не могли никакСклонить их тридцать тысяч на сраженье,И Гарибальди занял их бивак. 10 Но воспевать его я не намерен —Едва ль настало время воспеватьТо, что само поет! Кто ж не уверен,Что это имя будет вдохновлятьИталию — столетья! Нет, уж лучшеБез громких фраз вернемся мы к ИллючиИли к Игнату, — к Риму он привык,Стал лучше понимать его языкИ был спокоен до исхода мая,Наивный человек! Он полагал,Что Рим спасен, — так, каждый день читаяГазеты, он в политику вникал. 11 Увы! не он один, другой ребенок,Маццини, триумвир, — воображал,Что эта, вышедшая из пеленок,Республика, прочна, как идеал —Тот идеал, который никакиеПревратности судеб, ни бури злыеВ его душе не в силах сокрушить.Он думал Рим от ядер сохранитьКрестом распятого, щитом святыни —Сияньем правды — словом, отрицалПолитику задумчивый Маццини,И, как пророку, Рим ему внимал. 12 Когда с победным криком пробегалаПо улицам горячая молва,Казалось, в Риме все торжествовало,Сердца мужали в блеске торжества,И шумно победителей встречали:«Зачем вы Фердинанда в плен не взяли?»Один в народе слышится упрек.«Французы! Мы и вам дадим урок,Коли вы сами с честью не уйдете!»Лесекс бесился (бедный дипломат!),И Удино сказал ему: «Вы ждете,А я так дождался, — Рим будет взят». 13 И вот, в лазури неба вещей птицейЗаклокотала — и, мерный полукругЧертя, спускаться стала над столицейДымящаяся бомба — ниже, ниже… вдругНад кровлями разорвалась, — осколкиПосыпались на черепицу, — с полкиУ нашего Игната в мастерскойСлетели вместе с гипсовой ногойДве стклянки с маслом — и кусочки глиныПосыпались, — куда уж тут писать!Он быстро отшатнулся от картиныИ бледный встал, не зная, что начать. 14 А! началось! — и грозное началоНе предвещало доброго конца.Игнат вставал с зарей, и что ж? бывало,Одеться не успеет — ни лицаВодою освежить, как за лучамиПроснувшегося солнца, над домамиУже летят чугунные шары —Гремят, — и утра свежие парыУж пахнут порохом — невольноОн выбегал на улицу, — народ,Вооружась, на смерть шел добровольноИ, к счастью, не заглядывал вперед. 15 Рим перестал подозревать изменуВ своих стенах, и на неравный бойШел с облегченным сердцем, — так на сценуИдет смеясь трагический герой.Но там, где служат вековые стеныКулисами, — там не такие сцены,И не такие ложи, — широкоОни расставлены, и высокоСидят там короли в венцах, — златаяТиара свесилась — мундир послаБлестит, — министр, министра надувая,Наивно спрашивает: как дела? — 16 На римской сцене совершалось многоТакого, что в наш меркантильный векНапоминало дни, когда за богаС богами шел бороться человек.Вот, у крыльца, на каменной площадкеДва женских трупа: на груди их складкиИзорванной рубашки припеклисьК изорванному телу. Вот сошлисьСоседи, — маленькие дети жмутсяК подолам женщин, — старики намётХотят поставить — руки их трясутся —Игнат мой за носилками идет. 17 За полчаса несчастные божилисьИз бомбы вырвать трубку иль фитиль,Заспорили и обе устремилисьНа подвиг, сквозь поднявшуюся пыльНад мостовой, ударом потрясенной, —Обеим захотелось им зажженныйФитиль схватить — и вот над фитилемОни бороться стали. — Грянул гром —Не с неба грянул — небеса молчалиВ тот миг, когда осколки чугунаРетивые сердца их разорвалиИ выбили в кофейной два окна. 18 А вот одной из южных горожанокТакой же подвиг удался вполне…Художники! вы пишете вакханок,Венер, Диан на вашем полотне,Оставьте мифы-посмотрите: гордоПодъемля кисти рук, походкой твердой.Вся смуглая, под солнечным лучомОна идет, сияя торжеством —Толпа за ней — и все кричат ей «браво!»У ней на голове чугунный шар…На целый день ее бессмертит слава,И эту славу празднует базар. 19 Но никогда еще Игнат мой смехаТакого не слыхал, как в день, когдаНа улицах народною потехойБыл лист с проклятьем папы, — никогдаОн не слыхал еще таких визжаний,Таких гнусливых дудок, завываний —Концерта не сравнимого ни с чем;Я думаю, чертям в аду, и темОт этих диссонансов было б тошно,Сам сатана сгорел бы от стыда.(Такой концерт придуман был нарочно:Так пьяных в Риме водят иногда.) 20 Проклятье папы или отлученьеПрибито было к палке — и над нимНесли дырявый зонтик, — без сомненья,Сам Пий не ждал с проклятием своимТакого всенародного почета.Илюшин молча шел, — но сзади кто-тоЕго толкнул и дал ему свечу: .,«Неси!» -и он понес; — не умолчу,Как покраснел сконфуженный Игнатий,Как он рукой старался защититьОгонь свечи, — как, не боясь проклятий,Боялся он толпе не угодить. 21 А бомбы падали… О! бомбы этиНе ты ли, добрый пастырь, мечешь в Рим,И бьют они детей твоих — и детиХохочут над проклятием твоим.Твоею гордою душой Христос не понят —Ты храмы запер, — слушай, как трезвонятКолокола… они благовестят,Что дети выросли… и что наврядТебе их испугать своим проклятьем…Так думал про себя Игнатий — он…На этот раз был пресмешным Игнатьем,Так гордо выступал, что был смешон. 22 Смешон не так, как иногда бываетСмешон болван, когда в толпе гостейОн на себя вниманье обращает,Забавно-важной пошлостью своей.Нет, в той толпе, где роль ему досталась,Почти ни на кого не обращалосьВниманья — каждый роль свою игралПо вдохновенью — каждый понимал,Что это смех народа — смех притворный,У многих на лице сквозь этот смехДрожали слезы — Рим в борьбе упорнойНе ждал и не желал таких потех. 23 Еще толпа была религиознаИ суеверна. — Можно доказать —Так, например, однажды, после грознойИ жаркой канонады, чтоб занятьНарод, друзья народа учинилиТакое зрелище: они сложилиНа площади del’Popolo кострыИ запалили. (Далеко с горыФранцузы увидали сероватыйСтолб дыму, — Удино вообразил,Что город загорелся от гранаты —И гром пальбы на время прекратил.) 24 На площади ж del’Popolo — свершалиОто-да-фе — как казнь новейших дней.Кареты кардиналов сожигали.Так точно, как когда-то жгли людей;Те люди были в саваны одеты, —Но не нуждались в саванах кареты.В те дни, когда везде торжествовалДух инквизиции — стон землю оглашал —Теперь же кардиналов экипажиТрещали очень весело, когдаСо всех сторон огонь лизал их, — дажеИ не вздохнули, — только иногда 25 Атласные подушки, слишком плотноОбсиженные, покорясь нужде,Горели как-то очень неохотно,Шипели, как блины в сковороде,Пока трещали кузова, и стеклаВ них лопались, румяные, как свекла;Народные ораторы порой,Чтоб как-нибудь подняться над толпой,На козла вспрыгивали, на запяткиВлезали… и орали, не боясь,Что прогорят у башмаков их пятки,Или шальная искра выжжет глаз. 26 Так за монашеские преступленьяНарод монашескую роскошь жег.Свершая это жертвоприношенье,Он, разумеется, никак не могЗабыть одну… преступную карету.Карету папы, — колесницу эту,Украшенную дорогой резьбойИ золотом — как жертву на убойУже везли, — кто уцепясь за дышло,Кто за рессоры… все кричали: жечь,Жечь греховодницу! — и что же вышло?Ее спасла нечаянная речь — 27 Речь одного поклонника искусства.Любуясь изумительной резьбойФигур и орнаментов, он, из чувстваК прекрасному, невольно крикнул: «Стой!Стой! прежде выслушайте адвоката;Я адвокат — карета виновата —Она возила папу, — стало быть.Ее нам также следует казнить;Но слушайте, другое назначеньеМы ей дадим… Взгляните на нее,Какая прелесть, — эти украшенья,Гирлянды… ангелы. — Нет! мнение мое — 28 Такое мненье… мы карету этуТому Христу-малютке подарим,Который, гордому не внемля свету,Так любит нас и нами так любим:Как Пий он никогда не брезгал нами,Стучался в двери к нам, когда слезамиМы обливались — к бедным и больнымОн шел охотно, как родной к родным,Как к братьям брат; везде, где умирали, —Везде полупотухшие глазаЕго, как бога, с верою встречали,И вспыхивала мутная слеза. 29 И что ж! пока в карете мы возилиСвятейшего отца — как сиротуС открытою головкой в жар носилиНебесного младенца: мы ХристуНе посвятили даже балдахина;Мы видели, как маленький (bambino)Мок под дождем… и не жалели мыСпасителя, когда во дни зимыОн к нищим шел, как нищий, неодетый.О, братья, мы должны загладить грех,Загладить грех наш этою каретой,Другого средства нет — пошлюсь на тех, 30 На тех пошлюсь, в ком вера не простылаИ ,не замолкла совесть — ме дадимХриста в обиду, — в нем вся наша сила…»— «Так что ж нам делать?»— «Вот что, подаримМы эту золоченую каретуХристу, пускай он ездит». —И на этуПростую речь откликнулся народВосторженно — к Христу, к Христу! — и вотПока одни, водой наполнив шляпы,Гасили уголья, другие повезлиВеликолепную карету папы,Под звон колоколов, к царю земли, 31 Иль к детскому его изображенью. —Так простодушной веры полон былНарод, не верующий отлученью,Так, ненавидя папу, Рим любилРаспятого, и так необычайноСпаслась карета (этот факт — не тайна,Его все знают) — только отнятаТеперь карета эта у Христа,И в дни парадные в карете этойОпять качается святой отец,Любовью, правдой, разумом отпетыйИ, стало быть, давно живой мертвец. БОЛЬШАЯ НЕПРИЯТНОСТЬ Гроза росла; — но не извивы молний,А выстрелы сверкали. НикогдаИ сам Зевес с Олимпа в мир наш дольнийНе извергал таких громов, когдаС титанами боролся. ОблакамиКлубился дым, их серыми волнами,Как некий древний бог, со всех сторонВольнолюбивый Рим был окружен.Гроза росла — к французам приливалиТе силы, что позднее шли стенойНа вольных парижан и запятналиСвой стяг братоубийственной враждой… Они теперь над Римом упражнялись:Зигзагами кой-где траншеи шли,Кой-где росли, тянулись, приближалисьОкопы и — мелькали фитили.Окрестности от залпов содрогались,Осадные орудья разгорались,С холма на холм свинец дождем летел,На груды тел валились груды тел;Республика держалась за стенами;Но этих стен кирпич за слоем слойСрезали ядра, — мусор стен, местамиЗаваливая рвы, лежал горой. Рим стал дышать не воздухом, а дымом;Однажды, из окна, на этот дымГлядел Игнат — глядел, любуясь Римом,И думал, злым отчаяньем томим:«Неужели от этого пожараОстанется цела одна тиара!Неужели враг мысли и труда,Народа враг — не общий враг, когдаОн на своих чужое поднял знамя…»И с ужасом воображал Игнат,Как фрески Рафаэля лижет пламя,Как, накалившись, мраморы трещат… «С одним великим именем я связанБыл с ранних лет, и это имя — Рим;Я лучшею мечтой ему обязан —Обязан и погибнуть вместе с ним…»Так юноша-художник волновался.Уж под столом альбом его валялся,Уж высохла палитра, уж давноПожухлое пылилось полотно.Унылый скромник стал неузнаваем:На перевязки рвал свое белье,Иль, освежась поспешно русским чаем,Двухствольное захватывал ружье И выбегал. . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . .
