Задымился вечер, дремлет кот на брусе...
Задымился вечер, дремлет кот на брусе,
Кто-то помолился: "Господи Исусе".
Полыхают зори, курятся туманы,
Над резным окошком занавес багряный.
Вьются паутины с золотой повети.
Где-то мышь скребется в затворенной клети...
У лесной поляны - в свяслах копны хлеба,
Ели, словно копья, уперлися в небо.
Закадили дымом под росою рощи...
В сердце почивают тишина и мощи.
1912
Кто-то помолился: "Господи Исусе".
Полыхают зори, курятся туманы,
Над резным окошком занавес багряный.
Вьются паутины с золотой повети.
Где-то мышь скребется в затворенной клети...
У лесной поляны - в свяслах копны хлеба,
Ели, словно копья, уперлися в небо.
Закадили дымом под росою рощи...
В сердце почивают тишина и мощи.
1912
(Имя просто ему, Сергей),
Парень бродил, ужасно русский,
Первым другом он был у зверей.
Неба глубь, я читаю лёжа,
Подо мною душистый стог,
Может, так же лежал Серёжа,
Сочиняя свой чувственный слог.
Я поэт из деревни тоже,
И люблю над покосом туман.
Строки трав мне всего дороже,
Те, что лошадь прочла, и баран.
И теперь, в травяном куплете,
Прочитавши строку ни о ком,
Дань, корова, мечтая о лете,
Щедро платит парным молоком.
По тропинкам извилисто-узким,
(Имя просто ему, Сергей),
Парень бродил, ужасно русский,
Первым другом он был у зверей.
Джим давал ему запросто лапу,
На прощанье, мешал одеваться:
То садился застенчиво на пол,
То как пьяный, он лез целоваться.