ВЗОР-3

ВЗОР

 

Книга первая

 

(Продолжение)

 

 

Приехать пришлось весной: несколько дней весны отец ещё прожил на этом свете: неполную неделю марта... Закопали мы его в мёрзлую землю... Я только и прикоснулся перчаткой к его уже обросшему белесой щетиной подбородку, незадачливо пытаясь прикрыть беззубую пустоту рта... И всё... И с этих пор полусиротой стал не только я, но и мой «ВЗОР». Поначалу работа над ним двигалась небольшими шажками, а потом всё чаще и чаще приостанавливалась, оттеснялась на задворки будничными делами.

Как-кто приснилось мне, будто стою я на берегу какого-то незнакомого, овально-продолговатого озера и вдруг откуда-то слева слышу тревожный голос, почти крик:

– Спасайте мать!

Оглянувшись, я увидел отца; он стоял на пустынном песчаном выгнутом берегу и показывал рукою на правую сторону озера. Там, по пояс в воде, стояла мать, то и дело как-то странно и беспомощно падая на спину: поднимется над серой рябью и снова упадёт.

И вот пришло письмо из Минусинска. Я прочитал, и кровь отхлынула от сердца. Начиналось оно почти отцовскими словами: «Спаси меня, единственный мой сын. Таня сживает меня со света, пьёт день и ночь. Водит домой незнакомых. Я их выгоняю, а она на меня с кулаками... Недавно схоронила мужа своего Андрея. Так вот, как будто бы тронулась... Она меня убьёт, мать-то свою... Андрей, говорят, сгорел от спирта. Выпил на ночь и почернел. А ещё у нас Юрку посадили, сына Таниного. Что-то своровал с дружками. Вот такие у нас тут нехорошие дела...»

Дела, действительно, закрутились некуда хуже. Пришлось срочно ехать домой, разбираться, мирить мать с сестрой, а когда выяснилось, что никакого замирения не случилось – перевозить мать к себе, на Урал. Впрочем, и на этот раз спаситель я оказался никудышный. У матери разболелись ноги; обследования и лечения ничего не дали; и она стала проситься в родные места.

– Уж помру, так ближе к своим...

 

Надо сказать, что частная наша трагедия разворачивалась на фоне трагедии общероссийской. Когда жив был отец, мы, понятно, говорили с ним не об одном Вселенском Разуме; ругали и ельцинскую власть; однако всегда с верой и надеждой, что она, в конце концов, поборет остатки советских злодейств, повернётся лицом к народу и дела свои направит на улучшение его абсурдного, никчёмного и совершенно не нужного нынешним управленцам существования. Слава Богу, что отцу не довелось видеть резкого и мало тогда предсказуемого отхода и Ельцина, и его кремлёвской дружины от возрастающих из месяца в месяц тягот людских и забот. Всё хуже да хуже становилось вокруг. Ради плохо скрытых целей своих – Кремль развязал войну в Чечне. Ради шкурных выгод президентская «семья» и преданные ей олигархи, а точнее – покрываемые законами безнравственно-алчные ворюги, растащили между собой общенародную, общегосударственную, а поскольку так, то и ничью собственность, набили карманы и счета долларами и рублями (дело до того дошло, что нечем стало россиянам зарплаты платить!).

Чтобы совсем не пропасть, ужесточило государство сборы всевозможных – и старых, и заново придуманных – налогов. Чтобы совсем не развалилась экономика, сдерживало обвальное падение рубля ежедневными многомиллионными вливаниями и без того не хватающих на хозяйственные дела денег. – И на этом все реформы заканчивались. И на этом все помыслы о жизни народной заглыхали. Давалась, правда, возможность ото всей разгневанной русской души материть власть (заново ввести цензуру по тому времени еще никто не догадался, а может быть, не осмеливался), да ведь от того, что выпускал паровоз лишний пар, никуда он с места не сдвигался, – так и стоял, вросши в рельсы заржавевшими колёсами.

И оттого-то она, жизнь наша, и становилась с каждым промелькнувшим днём всё более нищей, всё более униженной и всё более гнусной. Росли и росли цены. На всё. На хлеб, на мясо, на одежду, на бензин, на проездные билеты. Когда я ездил за матерью, мы с женой еще умудрились набрать денег без особой натяжки. Сейчас же, когда мать попросила отвезти её домой, влезли в крупные долги, и меня сразу же опустошила мысль: наверно, еду в родные места в последний раз; случись что с матерью – в Минусинск не вырваться.

Правда, позднее, мне еще удалось сколотить деньги, чтобы съездить к угасавшей матери и проститься с нею. Но уже хоронила ее Татьяна одна, без меня. А я... я, грешным делом, запил. Запил, сорвался, и то, что десять лет почти капли в рот не брал, – ничуточки не помогло. После ухода отца срыв мой длился где-то с полгода, и помаленьку-потихоньку стал я возвращаться к заброшенной работе. Но теперешняя тоска, теперешнее моё, уже полное, до скончания лет, сиротство вычеркнули из моей жизни ровно два года. Падение было настолько глубоким, что я дошел до самого края – до унылой уверенности, что никому моё вселенское открытие не нужно, а значит и маяться нечего; взять когда-нибудь развести во дворе у мусорных контейнеров костерок да и сжечь весь этот «ВЗОР»-вздор. Ведь и спрашивать-то больше некому о Вселенском Разуме... Чего уж...

Но вот штука какая – чем дальше забрасывал я теоретические свои причуды, тем отвратительнее спал по ночам. Крутился с боку на бок, метался по кровати, аж простыни рвались. И жена, просыпаясь, спрашивала: «Ты чего? Болит что-нибудь?» Значит, снова стонал в сумрачном забытьи...

Тогда-то и понавадился ко мне один и тот же надоедливый сон. Как будто хмурым, мглистым днём еду я на поезде или плыву на пароходе. И вот остановка. Бегу я купить себе чего-то на перрон либо на пристань, тут же возвращаюсь, а поезд мой, пароход ли – уж гудит из тревожной затемнённой дали. И такая беспомощность накатывает, хоть реви.

Однажды, когда я с упавшим сердцем смотрел вслед постукивающему составу и почем зря ругал себя и весь белый свет, остановился на небольшом расстоянии от меня худой старик в клетчатой рубашке, простецком светлом костюме и яркой, допотопной соломенной шляпе. Остановился и говорит:

– Бери такси, Бориска. В Новосибирске нагонишь.

Это был отец. Уже несколько лет мы не виделись с ним, но почему-то я даже не поздоровался, не обнял его, не спросил ни о чем, а суматошно помчался в какой-то печальный людный переулок и стал договариваться о цене со странно молчащим толстым таксистом. Кажется, я уже садился в машину, когда видение рассеялось, и, проснувшись, я подумал, что навязчивый сон с опозданиями то на поезд, то на пароход вовсе не дурь никакая, не причуда болезненного сознания, а упрямое, всё чаще повторяющееся напоминание о каких-то моих уходящих возможностях. Жизнь уходит? Так ведь её ни на каком такси не нагонишь. Неправильный какой-то поступок совершил, и это отдаляет меня от выбранной когда-то цели? Но какая цель и какой поступок имеются в виду? И что это за цель такая, которую, по подсказке отца, могу я в какое-то время догнать, настичь, если начну двигаться к ней более энергично?

И тут проблеснула догадка. Когда я ехал поездом или плыл пароходом, то как бы выходило, что всё это время я работал над «ВЗОРом» и ехал да ехал помаленьку вперед – к заветному рубежу. Но забрасывал рукопись, забывал об открытии – и тут же получал чью-то настойчивую и добрую подсказку: в виде поезда или парохода, отправившегося к дальней моей остановке без меня.

Сны повторялись и повторялись, я нимало не задумывался над ними, и тогда пошло в ход более сильное средство. Приснился отец (кроме него и присниться было некому, ведь это он при наших встречах с интересом выведывал, как продвинулся за минувшие годы «ВЗОР»); приснился и подсказал, что упущенное надо нагонять – «брать такси», то есть, другими словами, «браться» за книгу и вести, вести, вести ее от главы к главе. Уж кому, кому, а отцу-то там, в его нынешней вечности, вероятно известно, сколько времени отпущено мне на «ВЗОР» и уложусь я или нет в отведенные сроки. Так, стало быть, всё-таки смогу уложиться, если переберусь через накопившиеся завалы, мешающие писать, и хотя бы по нескольку часов в день буду браться за перо и бумагу?

 

(Продолжение следует)