Хроника безумной войны-1
ХРОНИКА БЕЗУМНОЙ ВОЙНЫ
Книга первая
Дневники
с августа 1994-го по декабрь 1996 года,
с пояснениями через 15 лет
“И я последний бодрственно потрудился, как подбиравший позади собирателей винограда, и по благословению Господа успел и наполнил точило, как собиратель винограда. Поймите, что я трудился не для себя одного, но для всех ищущих наставления...”
(Сирах, 33, 15-17).
“Христос Спаситель! Согрешил я, один согрешил пред Тобою больше всех – не презирай меня!”
(Андрей Критский.
“Великий канон, в понедельник
первой седмицы Великого поста”).
9 августа, вечер
Новый дневник, пожалуй, надо начинать со слов высоких и праведных, чтобы задать всему нужный тон. А тут, кажется, и слова нашлись. Открыл на закладке Иоанна Златоуста и подивился неожиданному совпадению – мысли святителя как раз о таких словах:
“Что тверже, неизменнее и могущественнее слова? Словом мир сотворен и стоит: нося всяческая глаголом силы Своя; и однако же мы, грешные, обходимся со словом так легко-мысленно, небрежно. Что у нас пользуется меньшим уважением как слово? Что у нас изменчивее как слово? Что мы бросаем подобно грязи поминутно как не слово? – О, окаянные мы человеки! С какою драгоценностию так мы обходимся невнимательно! Не вспоминаем мы, что словом, происходящим от верующего и любящего сердца, мы можем творить чудеса жизни для души своей и для души других, например, на молитве, при Богослужении, в проповедях, при совершении таинств! Христианин! дорожи каждым словом, будь внимателен к каждому слову; будь тверд в слове; будь доверчив к слову Божию и слову святых человеков, как к слову жизни. Помни, что слово – начало жизни...”
Со слов Златоуста мы и начнем. Самим-то ведь не сказать лучше. Вот только удастся ли удержать в памяти его мудрый совет?
10 августа
Вчера выпал лесковский день. После дневника читал роман “Некуда”. Послушал – захватил-таки! – концовку радиопостановки “Тупейный художник”. А вечером, проверяя, как работают пять новых (!) телевизионных каналов (о них нам сообщили сборщики денег от фирмы, устанавливающей кабельную связь), я неожиданно натолкнулся на фильм “Очарованный странник”. Если еще учесть, что днем раньше и жена принялась читать первый том Лескова, то мое состояние понять несложно. Прямо символика какая-то! А может – знак того, что мы, россияне, потихонечку начинаем тянуться к забытому, незаслуженно обойдённому... Может, с этого и делает свои первые шаги Возрождение...
* * *
Михаилу Зощенко – сто лет. Еще один русский гений, которого тоже не удалось втоптать в грязь. Немногие смогли отразить “эпоху гнусности” – слишком сложна оказалась она для понимания. Зощенко в числе этих немногих... “Наш лесничий Белентьев очень любит, чтобы лесники отдавали ему честь... Гляди, братцы, какая несправедливость наблюдается в жизни. Хотел бы, например, человек при крепостном праве жить, а живет при советском правительстве...” Ну, что тут добавишь!.. Хотелось бы жить не там, – а живет. И жил до сих пор. И в сию пору живет. И один Бог знает, сколько еще проживет на наших русских просторах...
11 августа
– Нет, нет, ну что ты, мать; теперь уж хана... Вишь, ноги-то как опухли, опухоль-то куда пошла, – закатив штанины стареньких, но всегда чистых брюк, отец разглядывал на диване действительно припухшие ноги, щупал их от лодыжек до колен и сокрушённо покачивал головою. – Видать, всё уже, отходил, бляцкая муха...
Мать, с тряпкою в руке, согнутая в пояснице давнишним своим радикулитом, стирала пыль со стола, стульев и дверей, осердилась вдруг и, выпрямившись, сколько могла, стала по-среди комнаты:
– Ну что ты опять выдумываешь, Лёня! Всякое ведь бывает: опухнет да пройдет... Сиди себе да говори о чем другом, а то заладил про одно и то же...
Обращаясь уже ко мне, мать продолжила:
– Вот так вот всякий раз: и заладит, и заладит, просто спасу нет.
Прощупав одну ногу, отец, между тем, принялся за другую и вспылил на материны увещевания, повысил голос:
– Да ну тебя, Нина! Всё не верит... А опухоль больше стала... Вон куда пошла... Посмотри, и желтизны прибавилось...
Мать только рукой махнула, а Таня, появившись в дверях, попыталась перевести разговор на другое:
– Ты почему у нас – такой-то? Вот и ноешь, и ноешь, и себе вредишь, и нам настроение портишь... Ты ноги-то оставь в покое, поговори лучше о чем-нибудь другом... С Борей вон поговори... Человек специально к твоему дню рождения приехал из такой дали, а ты ему всё про свои болячки...
Танины слова вдруг подействовали на отца; он еще потер немного желтоватую опухшую ногу, но вот опустил ее с дивана и, нашарив разношенные широкие тапки, спрятал ступни ног в уютное нутро обувки. Отец взглянул на меня и опять покачал седой сильно полысевшей головою:
– Пухнут ноги, сынок. Видно недолго уж бегать по белу свету...
Трогательное было что-то в его притихшем голосе, он словно жаловался мне на свою старость, на то, что подошёл к последней черте, и мне захотелось хоть как-то подбодрить его. Мы уж с ним и раньше говорили о Вселенском Разуме. Когда-то, в далеком детстве, когда плыли на лодке, уж не помню, по какому случаю, отец с глазу на глаз сказал мне: “Сейчас в Бога не верят. И ты говори, что Его нет. А сам верь потихоньку...” И вот, пожалуй, полжизни спустя, уже я говорю отцу о Вселенском Разуме, загадочной мыслящей субстанции, из которой, по моей теперешней вере, возникла материальная Вселенная и в которую потом превратится снова... Я заметил, что отец слушал меня с повышенным вниманием, особенно о бессмертии души; верить, кажется, не очень верил, но слушал охотно. Об этом я и надумал поговорить с ним.
– А Таня-то, папка, права. Чем меньше веришь в выздоровление, тем больше вредишь себе. Ты, наоборот, верь, что опухоль спадет, и она спадет на самом деле.
– Да... спадет... – недоверчиво вздохнул отец и потер руками колени.
Я пропустил слова его без внимания.
– Я даже больше тебе скажу. Любую болезнь вылечить можно, если поймешь, что такое Вселенский Разум, поверишь в Него и будешь искренне верить.
– Это как вера в Бога, што ли?
– Так Вселенский Разум, если говорить просто, и есть Бог... Всё, что нас окружает, и мы сами – это и есть Бог, Вселенский Разум... Сейчас к этому и ученые многие пришли в своих выводах...
Отец задумался над моими словами и, кажется, не совсем всё понял; видимо, слишком мудрёно я начал свой рассказ; а может быть, какие-то другие мысли, более важные для него, отвлекали его в ту минуту. Неожиданно он спросил меня:
– Значит, у тебя есть о чем писать?
Удивленный вопосом, я перебил разговор и поделился с отцом пока еще тайной своей задумкой написать большой труд о том, о чем я безуспешно пытался объяснить отцу в нынешний приезд.
– Материала у меня книжки на три, если не больше.
Отец, как мне показалось, удовлетворенно кивнул головою, и я подумал: “Странно. Чего это он спросил о моей писательской стряпне ? Ведь никогда об этом и не спрашивал...” Не знал я, не знал в те дни, что говорили мы с отцом последние наши разговоры на этой грешной земле.
Мать, присевшая было на блестевший чистотой стул и прислушивавшаяся к нам, поняла по наставшей паузе, что волна очередной беседы прошла, погасла, виновато как-то улыбнулась, тяжело и согнуто поднялась с места и пошла, грузно и неровно прихрамывая, на кухню:
– Посмотрю, что там у Танюхи делается... Вы тут поговорите немного, да пельмени есть будем...
Но разговор наш, в самом деле, свернулся, увял, и мы неловко сидели друг перед другом на раскладном диване. Налетевший ветер пронес за окном желтые листья с десяток лет назад посаженных отцом тополей...
13 августа
Воспоминание об отце заставило меня в тот же день позвонить домой. Соседи побежали звать маму (они живут через стенку), а я что-то разволновался. Ходил по комнате да по кухне. Вдруг там что-нибудь плохо? Не дай Бог... Но вот автоматика вторично соединила наши телефоны, я кричу: “Аллё-аллё!”, а мать на том конце молчит, хотя я чувствую, что она уже слушает.
– Мама, это ты?
Молчание, потом:
– Валя?
Слышимость, вроде бы, хорошая. Неужели мама не расслышала? Может, уже не так хорошо со слухом?
– Мама, это я, Борис. Ты меня слышишь?
– Слышу, слышу... – как-то настороженно говорит мать; голос совсем-совсем слабый.
– Мама, здравствуй! Как здоровье? Как дела у Тани?
Мать начинает рассказывать: здоровье так: не хорошо и не плохо; Таню завтра выписывают: был у нее не брюшной тиф, а разболелась печень. Лекарства получила; сейчас ждет пен-сию...
Я дал поговорить с матерью тёще. Со стороны понял, что мать и ее то Валей называет, то Полиной Дмитриевной... Видимо, плохо слышит...
Тёща положила трубку:
– За хлебом с тросточкой ходит...
Не было радости от разговора. Предчувствия в какой-то части оправдались. Что уж хорошего, если человек с бодожком в магазин ходит: он у нас там не близко; немолодыми ногами нескоро дойдешь... И за что нас судьба так жестоко раскидала по свету?..
(Продолжение следует)
