Зейде
На фотографии двое в хмуром палисаднике –
дед и внук,
крёстный отец и крестник.
Смуглый пожилой мужчина в видавшем виды костюме,
похожий на итальянского мафиозо,
римского патриция,
ветхозаветного пророка
или синайского бедуина
с нежностью и заботой во взгляде
возвышается за спиной маленького белокурого мальчугана
с трогательно-заносчивым личиком,
одетого в щеголеватые джинсики, смешную фланелевую курточку и опрятную кепочку.
Это было неизмеримо давно,
в бесконечно другом, пронзительно утраченном мире,
но осязаемо живёт со мной.
Простите, печальные, лучистые карие глаза.
Простите, кряжистые добрые руки, утратившие два пальца.
Прости, расплывшаяся незатейливая наколка «Дунька машет»
на продублённой суровым трудом смуглой коже.
Прости, надпись «Стасюк Я.»,
залихватски выбитая на краснокирпичной кладке
заводского цеха,
ныне бесследно снесённого.
Простите, задорные поговорки, например,
«Бог не фраер, всё видит»,
«смотрит, как Ленин на буржуазию»,
и «люблю кораблик на картинке, а море – с берега».
Простите, сочные украинизмы
вроде насмешливо-добродушного «чипать»
или разгневанного «курррва!».
Прости, солёный анекдот про еврея на войне,
скоморошески пересказанный бабушкой –
бесхитростной хранительницей мужниной памяти,
и неизвестные весёлые присказки про лапсердак,
вскользь упомянутые матерью.
Простите, досадливо-хлёсткие обращения «царица моя» и «повелительница моя»,
в запале бросаемые бабушке.
Простите, песни «Выхожу один я на дорогу…»
и «Рабинович стрельнул, стрельнул – промахнулся…».
Прости, домашнее вино
из выращенных на даче крохотных, кислых плодов дальневосточного винограда,
знакомое лишь по куцым, но трепетным и задушевным маминым рассказам.
Прости, сгинувшее в могиле на «четырнадцатом километре» искусство сверлить фарфор.
Простите, аккуратные самодельные подсвечники
и самодельные же кухонные ножи.
Прости, дачный домик из кирпича двух радостных цветов,
возведённый усердными смуглыми руками.
Прости, потрёпанный фотопортрет безусого темноглазого матросика
с мечтательным, глубоким, задумчивым взглядом.
Прости, умильно-забавный детский рисунок синим карандашом,
где под ёмкой надписью «ДЕД» начерчено овальное лицо
с заботливо прорисованными морщинами на лбу
и квадратными передними зубами,
торчащими, как у зайца с картинки в детской книжке.
Прости, простодушная работа по изо,
где я, ученик началки, покорившийся чарам пожелтелых книг,
простым карандашом и гуашью выписал бородатого бритоусого центуриона
с карими глазами,
навеянными незабвенными чертами дедушки, ушедшего немного лет назад,
а не обликом нынешних потомков народа-поработителя,
бесповоротно утратившего своё отравленное, воспалённое величие,
как было бы разумнее всего подумать,
но тем самым проявил полнокровную,
чистую, живую проницательность детского наития.
Дедушка, я знаю,
там, в безбрежном всеобъемлющем сиянии иного измерения
ты незримо плачешь,
когда видишь, кем стал твой незадачливый внук.
Верзила-время шлифует увесистый топор,
а может быть, деловито сучит верёвку.
Однажды встретимся, дедушка.
