Фёдор и Москва
Горит фонарь, тоскливо брезжит,
Трусливо свет в ночи сырой,
Унылый дождь минорной трелью,
Звенит по крыше жестяной.
Москва, конец столетья,
Октябрь мерзкий на дворе,
На улице Тверской-Ямской пустынно,
Лишь пес бездомный бродит в темноте.
Сижу в окне смотрю на арку,
Что грузной тенью вдалеке,
Своей угрюмой серой массой,
Напоминает замок мне.
Подков звенящий цокот по брусчатке,
Да снова стук колес, в дождливой мгле,
Не спится видимо кому-то,
Наверно, так же как и мне.
Сижу мечтаю, строю планы,
Ведь впереди двадцатый век,
В котором верю что однажды,
Луны коснется человек.
Проложит путь он на юпитер,
Болезни все сведет на нет,
И войнам предпочтет однажды,
Великий, Господа завет!
Нашел о чем мечтать ты Федор,
Раздался голос за спиной,
Я повернулся, вижу, черта,
Сидящего на стуле предо мной.
Опешил я, пошел по стенке,
А черт смеется надо мной,
И обхватив свои коленки,
Кривиться рожицей свиной.
Беру икону, черт за лавку,
Постой же Федор, ни к чему,
Я помогу тебе без фальши,
Осуществить твою мечту.
Москва, не спит Кутузовский проспект,
В огнях вся арка утопает,
Иллюминаций синий цвет,
Узоры дивные рождает.
Красиво, словно волшебство,
На фоне ярких небоскребов,
Прохожих много, все снуют,
Средь небольших декабрьских сугробов.
На лавочке, что на Горе Поклонной,
Сидит и смотрит на проспект,
Мужчина средних лет, высокий,
По странному для этих мест одет.
В овечьей шубе наизнанку,
Не по погоде сапоги,
На лоб надвинута Татарка,
На нос чуть сдвинуты очки.
Наверно, ты уж догадался,
Что тот Москвич в своем окне,
Каким-то чудом оказался,
Через года в другой Москве.
Он так хотел увидеть чудо,
Что сотворит здесь человек,
Что променял у черта душу,
Чтоб пронестись вперед на век.
Он думал, что теперь уж люди,
Живут не хуже чем цари,
И жизнь без войн свою в досуге,
Средь звезд проводят здесь они.
И вот сидит и смотрит Федор,
Как разукрасилась Москва,
Но только лишь златою ширмой,
Прикрыла срам, чуть-чуть она.
Все тот же фарс, все те же деньги,
Ни звезд, ни счастья, ни луны,
Безумно падкие до власти,
Живут как прежде, здесь чины.
И вот сбылось казалось счастье,
Он здесь в Москве, спустя сто лет,
Но тяготит одно желанье,
Вернуть бы черту тот билет.
И был ведь прав тогда, рогатый,
Смеясь над Федькиной мечтой,
И утверждал, что человеку,
Быть грешным велено судьбой.
Пройдут года, пройдут столетья,
Все будет ровно как всегда,
Чтоб было хорошо одним, всего лишь нужно,
Чтоб хорошо другим не стало никогда.
