Тень на ладони

Интересно, если спросить вас о любимой детской игрушке, что ответите? Уверена, прежде всего вспомнится самая волшебная.

 

Когда я училась во втором классе, старые куклы давно перешли во владение соседской детворе. Но, приходя в гости к маминому брату, не могла отвести глаз от одной гуттаперчевой фигурки. Эта вещица принадлежала Людмиле — моей двоюродной сестре, взрослой вдумчивой старшекласснице.

 

Маленький, с ладонь шириной, чёрный человечек — не негритёнок, а взрослый мужчина — был сделан из плотной резины столь тонко и искусно, что различался каждый пальчик. Совершенно нагой, он всегда стоял по стойке «смирно» на крепких ногах возле старинной чугунной карандашницы. Лишь на одной руке не хватало мизинца, который будто бы аккуратно срезали скальпелем.

 

Мне разрешали играть с ним, но перед уходом я с видимой неохотой возвращала любимца на холодное стекло письменного стола. Людмила, давно подметившая эту молчаливую привязанность, однажды великодушно подарила фигурку. Сильнее восторга в жизни я не испытывала. Задыхаясь от счастья, сотню раз переспрашивала:

— Правда отдаёшь? Насовсем?

 

Поздно вечером, возвращаясь домой, я разглядывала своё сияющее отражение в лунном, качающемся окне троллейбуса, а вспотевшая ладошка крепко сжимала обретённое сокровище.

 

Имени человечек так и не получил, но безропотно выносил тряску в портфеле, нескончаемые ночи под подушкой и крепкую хватку хозяйки, усердно тренирующей пальцы за фортепиано. Я называла его просто мавром.

 

Через год на каникулах отец повёз нас с братом в Хосту. Мавр отправился к Чёрному морю вместе со мной, в чудесном «крокодиловом» чемодане.

 

На пляже проводили целые дни. Отважный напарник часто заплывал со мной за буйки, хотя был довольно тяжёл и рисковал выскользнуть. Именно тогда, всем на зависть, я научилась уверенно грести одной рукой — совсем как Чапай через Урал.

 

Там же, на городском берегу, я познакомилась с худенькой загорелой девчонкой —Галей Куликовой. Дружба завязалась простая, лёгкая и ненатужная.

 

В наш последний общий вечер мы сидели на прибрежном песке, перебирая ракушки и отполированные волнами бутылочные осколки. Как обычно, в ладони томился мавр. Галя подняла безоблачные глаза и указала пальцем на верного чёрного друга:

— Дай посмотреть…

 

Помню свою растерянность: о, как же не хотелось выпускать его из рук! Но воспитанная и доверчивая девочка внутри - всё же протянула мавра, облепленного мокрыми сверкающими песчинками.

 

Галя придирчиво рассматривала фигурку, водила пальцем по гладкой спине… а потом резко вскочила и убежала.

 

В ту же секунду стало понятно: она не вернётся.

 

Прошёл день… Галя победоносно укачивала мавра в поезде, а я всё бродила по пляжу, высматривая её вихлявую походку. Ах, отдала бы все свои игрушки, даже новенькие ласты — лишь бы вернуть пропажу!

 

Вспоминая позже эту сокрушительную детскую драму, корила себя за то, что поддалась вероломству. Надо было бежать вслед во что бы то ни стало и отнять своё — пусть даже в жестокой драке!

 

 

Минули годы.

Позапрошлым летом мы с детьми и внуками отдыхали в отеле на Средиземном море.

В ресторане нас часто обслуживала молодая стройная чернокожая женщина. Она была улыбчива, услужлива и удивительно бегло, почти без акцента, говорила по-русски.

Несколько раз порывалась спросить, откуда она родом, но всё не выпадало случая.

 

Как-то раз, после заката, проходя мимо пустеющего бассейна, увидела у самой воды маленькую девочку, плачущую навзрыд. Её утешала та самая официантка.

Я подбежала:

— Что случилось? Могу помочь?

 

Женщина объяснила: дочка уронила в воду игрушку, а персоналу строго запрещено купаться в бассейнах отеля — за такое даже увольняют без разбирательств.

 

Как же легко было отплатить добром за то, что эта женщина без слов угадывала любые желания — подать ли чай, принести ли кофе… Однажды она уверенно поставила перед тарелкой бокал белого вина — словно изящную точку!

 

Я нырнула на дно и нащупала нечто маленькое и тёмное. На краю бортика разжала пальцы… и обомлела: на ладони антрацитовым блеском сверкал мавр! Взгляд мгновенно выхватил знакомый изъян — отсутствие мизинца.

 

Девочка тут же выхватила фигурку, но моя рука так и осталась висеть в воздухе.

Собеседница скороговоркой продолжала благодарить, а я не могла пошевелиться. Всё, на что хватило сил, — задать совсем, казалось бы, неуместный вопрос:

— Почему вы так хорошо говорите по-русски?

— Мама была русской, — ответила она. — А потом мы долго жили в Сенегале.

Словно загипнотизированная, я еле слышно выдавила:

— Вашу маму звали Галя?

Теперь удивилась женщина:

— Да… Галина. Вы её знали?

— Почему вы говорите о ней в прошедшем времени? — снова спросила я.

Она нахмурилась:

— Мама давно умерла. — И, немного помолчав, добавила: — Это была её любимая вещица. А потом — моя.

— Боже… Но отчего она умерла?

Ответ прозвучал сухо и почти отстранёно:

— Маму убил мой отец.

 

…

 

До поздней ночи я сидела у бассейна, смотрела на долгое лунное затмение и, словно сквозь качающееся стекло призрачного троллейбуса, подставляла свету застывшую ладонь, на которой мерцала тень мавра.