Исповедь

Тишина. Густая, вязкая, как смола. Только тихий щелчок диктофона нарушил ее. Аделина поднесла его к губам, словно микрофон на сцене, где она была единственной актрисой.

 

«Привет. Это снова я. Твоя заблудшая овца, твой личный Иуда и Мария Магдалина в одном флаконе. Знаешь, я всегда думала, что мир — это зеркало. Огромное, кривоватое, но в целом честное. И я в нем — самая прекрасная. Я смотрела на отражения в глазах мужчин — восхищенных, влюбленных, разбитых — и видела себя. Богиню. Я строила свой мир на фундаменте их слабости и моего эго. Каждый обман был кирпичиком в стене моей крепости, каждая измена — витражом, через который я любовалась своей свободой».

 

Она сделала паузу, прислушиваясь к собственному дыханию.

 

«Я врала. Врала так искусно, что сама начинала верить. Врала, что люблю, что скучаю, что они — единственные. А единственной была только я. Для себя. Я коллекционировала их сердца, как редкие бабочки, прикалывая булавкой к бархату своей памяти. Смотри, вот этот верил, что я буду ждать его из командировки. А вот этот думал, что мы вместе состаримся. Глупцы. Они были всего лишь декорациями в театре моей жизни».

 

Ее голос дрогнул, потеряв привычную бархатную уверенность.

 

«А потом… потом я поняла, что сижу в пустом зале. Декорации рухнули. Я смотрела в зеркало и больше не видела богиню. Я видела… пустоту. Идеально гладкую, отполированную ложью поверхность, за которой ничего нет. Я окружила себя людьми, но осталась одна. Потому что нельзя быть с кем-то, если ты не существуешь по-настоящему. Моя личность — это набор масок, которые я так часто меняла, что забыла, есть ли под ними лицо».

 

Аделина усмехнулась, и смех получился сухим, трескучим.

 

«Это и есть разочарование, да? Когда ты достигаешь вершины своей эгоистичной горы и обнаруживаешь, что на ней нечем дышать. Я хотела, чтобы мир вращался вокруг меня, и он вращался. Но это оказалась бешеная карусель, с которой теперь невозможно сойти. Она раскрутилась так сильно, что все лица, все голоса, все чувства слились в одно размытое, тошнотворное пятно».

 

Она отняла диктофон от губ, глядя в темное окно, где отражалась одинокая фигура.

 

«Я так сильно любила себя, мой личный Иисус. Так безумно, что задушила эту любовь в объятиях. И теперь от меня осталась только красивая оболочка, наговаривающая свою исповедь на диктофон. Скажи, за такие грехи, как мой, вообще есть прощение? Или единственное, что мне осталось — это слушать на повторе голос собственного разочарования?»

 

Щелчок. Запись остановилась. Тишина снова стала абсолютной.