Нет более и менее любимых детей...
Нет более и менее любимых детей, —
это очень трудно принять,
потому что хочется быть самым любимым ребёнком.
Мама стоит возле детской и видит всех разом,
учитель стоит у кабинета и любит целиком,
человек всходит наверх, чтобы любить всех,
потому что его никто не любил.
Никто его не видел.
Никто целовал ему пяточки,
никто поправлял простынку,
никто слушал его истерики в 3, в 7, в 15, —
для него он один и кричит до сих пор.
Мимо проносятся росинки, ноги кузнечиков,
вся эта крылышкующая нечисть,
вся душевная чистота.
О чём же ты плачешь, Бог?
Мама встаёт в начале улицы, как в начале комнаты,
смотрит, что все дома́ на месте,
все куличики целые, а сердца накрытые,
и закрывает дверь.
Папа приходит поздно, отворяет дверь,
вглядывается в темноту, за дверь.
Заходить в комнату нельзя,
как нельзя заступать за черту: «во́да-не во́да».
Открывается книжка «Тепло для волчат»,
но в каждом волчонке ещё слишком мало от волка,
в каждом зайчонке ещё не хватает иголки,
ещё не хватает утки, яйца золотого.
Только вдоволь простора и неба простого.
Нелюбимых детей не бывает,
бывает неправильная любовь,
когда зацветёт берёза —
нужно сажать морковь,
а к ребёнку примет не бывает.
Вот и злится родительское внутри,
полыхает прозой, говорит: «утри», —
и нечёткую дверочку на ночь берёзовым колышком подпирает.
