Афронт

О цветах

Мир цветов невероятный — прекрасный и жестокий.

Аллелопатия, симбиоз, антибиоз!

Вечная борьба:

лаванда и папоротник — солнце и тень;

тюльпан и мимоза — влага и жажда;

роза и лилия — молодость и старость;

шиповник и гвоздика — здоровье и болезнь;

пион и ирис — жизнь и смерть.

Нарцисс! Одиночка. Яд. Секрет…

 

О людях

Похожий на всхлип звук раздался с правой стороны стойки. Бармен, натирая бокал, не обратил на него внимания, однако подмигнул Юрию. Жест означал: «познакомить?». Бармены своего рода психологи, могут гостя незаметно вовлечь в разговор с соседом или, наоборот, прикрыть от навязчивого внимания.

Юрию двадцать девять лет. Высокий, мускулистый, уверенный. Его тяжёлый парфюм, который раскрывался на нём сногсшибательно, вселял ещё большую уверенность. Женщины его любили, он отвечал взаимностью. Повидал их столько, что удивить его, казалось, невозможно. Он не стал отвечать бармену, сказал себе, что они вечно натирают стекло, инстинктивно обернулся и обомлел, чего от себя не ожидал.

 

За стойкой — традиционным пристанищем одиночек — потрясающая девчонка. И дело вовсе не в приглушённом верхнем свете, который всегда направляют так, чтобы лица посетителей выглядели привлекательнее. Она божественна — хрупкая, юная, на вид не старше восемнадцати лет, в безупречно белой шифоновой юбке гофре в пол и тесно облегающей великолепное тело блузке из бежевого шёлка.

По бежевой ткани неуместно быстро расползалось багровое пятно коктейля, капли попали и на юбку.

 

Девушка, разглядывая расплывающийся след, подняла голову секундой позже, чем следовало. Этой секунды Юрию хватило — восторг сменить на мимику, выражающую сочувствие:

— Ангостуру с шёлка не отстирать.

 

Она взглянула на него. В глазах слёзы.

— Пофиг… разве это важно? — подчеркнув «это», проворковала нежным голосом и обиженно добавила: — Вот вы, мужчины, все козлы! Носить на руках эту драную, толстую кошку?.. Вот что важно!

 

Юрий мысленно усмехнулся: «хм, у нас разбитое сердце!». С тех пор как его брак сошёл на нет, а сексуальный потенциал, напротив, повышался (в связи с возрастом), он предавался безудержному занятию любовью и считал, что так будет до конца его дней, который, как он надеялся, наступит ещё очень нескоро.

 

И никакой больше женитьбы.

Не преминул воспользоваться случаем и сейчас. Извлекая из своего мужского набора самые тёплые нотки, произнёс:

— Такой красивый ротик и: «пофиг», «козлы», «драная кошка»?!

 

Девушка отвернулась от него как от пустого места. Обратилась к бармену:

— Водки! Студенческий, надеюсь, не надо показывать?

 

Тот заколебался, но налил в рюмку минимальную дозу — граммов двадцать. И как в воду глядел. Одним глотком, будто умеючи, она опрокинула ледяной алкоголь и замерла; глаза округлились, из них брызнули непроизвольные слёзы — теперь не от горя, а от спиртового ожога рецепторов. Милое личико покрылось пунцовыми пятнами. Словно борясь за воздух с невидимым врагом, она открытым ртом пыталась вдохнуть, но из груди вырвался лишь беззвучный сип.

 

Юрий кинулся к задыхающейся девушке и подхватил её, сползающую со стула. Она оказалась невесомой, ему ничего не стоило поставить её на ноги. Удерживая обмякшее тело, властно приказал:

— Дыши носом! Медленно. Вдыхай через нос!

 

Она подняла на него глаза, побледневшими губами невнятно пробормотала: «я умираю?», постояла несколько секунд и снова начала падать.

 

Юрий, решив, что нужно выйти на воздух, одной рукой придерживал её, другой снял со спинки стула свой бомбер. Достав из кармана купюру, с лихвой покрывающую стоимость выпитого, положил на стойку.

Накрывать бокал салфеткой не стал, давая понять, что не вернётся.

 

Бармен, протягивая её сумочку, подмигнул во второй раз. Юрий пожал плечами.

 

Девушка была невероятно лёгкой. Обхватив его шею руками, она, казалось, уснула.

 

В самый раз рядом с ними притормозило такси, из которого высадились пассажиры. Юрий устроил ношу на заднем сиденье и сел рядом с ней. Затем осторожно потряс её.

— Твой адрес? Где живёшь?

 

Она не ответила, тихо сопя, прижалась к его плечу. Совсем ребёнок, и уже не выглядела тем «лакомым кусочком», каким казалась минут десять назад. Ему ничего не оставалось, как назвать водителю свой адрес.

 

Он поднялся в квартиру с девушкой на руках, с удовольствием вдыхая её запах — удивительное сочетание прохладной элегантности нишевых духов и живого тепла кожи. Опустил её на кровать, слегка потормошил. Она даже не шевельнулась. Прижал ладонь к её груди — сердце билось ровно и мерно.

 

Блузка всё ещё оставалась влажной от пролитого коктейля.

 

Он принялся её раздевать. Помимо изящных туфель, блузки и юбки на ней было кружевное бежевое бельё.

 

Юрий на секунду залюбовался — чертовски очаровательна: точёная фигурка, немыслимо стройные ноги.  «И кто тот олух, который променял такое чудо на "драную кошку"? Безумием было привести её сюда».

 

О Юре и о Юле

Юрий проснулся и увидел, что на него устремлён взгляд зелёных с коричневыми крапинками глаз. Никогда прежде не видел в одном человеке столько чувств сразу: испуг, растерянность, стыд, недоумение, непонимание и даже какое–то смирение, покорность что ли… Каких только эмоций не отражалось в этом восхитительном, враз повзрослевшем и наполнявшемся слезами взгляде!

 

Произнесла глухо, шёпотом:

— Где моя одежда?

 

Он поднялся с постели совершенно голый, привычно не смущаясь, сходил в постирочную, протянул ей вещи.

— Надеюсь, не испортились. На режиме «шёлк».

 

Она лежала, укрывшись с головой покрывалом. Юрий про себя улыбнулся. Интересно, притворяется или правда не видела голых мужчин? Хотел ещё поиздеваться, но «гостья» продолжала неподвижно лежать, почти не дыша; сжалившись, натянул штаны.

— Оделся. Можешь вылезать. И не прячься, я тебя ещё раздевая, всю разглядел.

 

Она встала и начала надевать бельё. Внешне спокойна, но Юрий видел, что хладнокровие — наигранное и даётся ей с трудом: тонкие пальцы била дрожь. В который раз отметив её ладность и, наблюдая за бесплодными попытками застегнуть бюстгальтер, сказал:

— Будь собой. Не притворяйся.

 

И случилось невообразимое — она расплакалась, бурно, со всхлипами. От рыданий её качнуло, опустилась обратно на кровать.

 

Он присел перед ней на корточки.

— Э, эй, ты чего? Ну-ка перестань! Ничего не было. Слышишь? Успокойся!

— Правда? — подняла заплаканное лицо.

— Со спящей? Я ж не дурак. Сама не ощущаешь?

— Не знаю. У меня этого никогда не было.

— Бл..ь! Бог меня уберёг — Юрий искренне расхохотался, — а я даже не удивлён.

— Не материтесь, пожалуйста, — шмыгнула носом.

— «Не материтесь», — передразнил. — Ты хоть знаешь, что в первый раз, вообще-то, девчонкам больно и… ну, всякое другое.

— В мединституте учусь, знаю, — ответила, неимоверно плавным движением стирая слёзы со щёк. — Но теория ведь не практика.

— Ясно. Этот, который с «драной кошкой» тоже там учится?

— Да. Она читала стих с кафедры, а он… взял и поднял её перед всеми. Невыносимо было видеть. Я сбежала. Не помню, как в баре оказалась, а теперь у вас тут.

— В меде читают стихи?

— Стихи читают везде. И в меде тоже. Между лекциями. Любители.

— Понятно. Отвезу тебя домой. Кстати, что родители? Посмотри телефон.

— Зарядка села вчера ещё. Родители на отдых уехали. О Юшечке беспокоюсь.

— О ком? — Юрий изумлённо приподнял бровь.

— О Юше, братике моём младшем. Он с няней. Наверное, плакал, потеряв меня. И няня точно беспокоится.

— Дай аппарат, поставлю на зарядку. А ты иди в душ, пока готовлю завтрак.

— Спасибо вам.

— «Спасибо вам», хм. Звать как?

— Юля. А вас?

— Иди уже…

 

Юля. Юленька. Странно, имя нежданно отозвалось в сердце теплотой.

 

О любви

Юля вышла из ванной, завёрнутая в его полотенце. Прелестная — каштановые волнистые волосы, длинные, глаза блестели не от слёз, а от полноты жизни, присущей молодым.

 

Спустя несколько минут вошла в кухню уже в своей одежде: шёлк и шифон помялись после стирки, что её вовсе не смущало.

— Ой, нарциссик! Обожаю — воскликнула, по-детски естественно сунув нос в цветок в горшке. Движения раскованны, будто находилась в своём доме, и говорила без умолку.

 

Юрий вдруг поймал себя на мысли, что ему это безумно нравится. Нравится эта девчонка с её ревностью, мгновенным преображением и даже несмолкаемой болтовнёй, чего он абсолютно не приемлет в женщинах.

 

Его глаза с интересом следили за ней. А сердце ни с того ни с сего застучало… как–то по–особому. Ему хотелось ни о чём не думать, а действовать. Страстное вожделение уступило место тихому желанию просто быть рядом. Он отчаянно захотел, чтобы эта Юля не уходила. Никогда.

 

А девиз — «и никакой больше женитьбы»?

 

Теперь этот его личный манифест звучал как настоящий афронт для самого себя.

О, Боже…

 

О цветах и «о людях»

В природе нарцисс уживается разве что с подснежником, что объясняется их разной корневой структурой. В вазе — не терпит соседства. Никакого. Он закупоривает чужие стебли своим ядом, отчего те цветы вянут. Правило флористики: нарцисс должен стоять в стороне от остальных.

 

Но есть один секрет. Если вам очень нужно составить сборный букет с этим эгоистичным цветком, оставьте его в отдельном сосуде на пять–десять часов. За это время вся ядовитая слизь выйдет из стебля.

Всего–то несколько часов и — красота!

 

08. 06.26/14.06.26