Шишел-мышел

И они поплыли в туман.

 

Он был таким завораживающим, таким плотным и густым, как хаш у хорошей хозяйки, как кисель молочный, как молоко повышенной жирности, чудо концентрированное, дебелое, словом, таким, что все погрузились не только в него, но по большей части в себя и дружно молчали. Вряд ли кто-то молчал враждебно.

 

Седоки не видели друг друга. Примерно через двадцать минут лодка остановилась и вместе с ней остановилось сердце мышиного капитана.

 

– Не судьба, – успела подумать мышь, но высказать мысль вслух тоже была не судьба. Ни профессор, ни Саша ещё не знали о трагедии, но установившаяся разом гробовая тишина любопытнейшим образом направила ход мыслей обоих в сторону непоправимого. Одновременно с разъедавшей мозг тишью откуда-то из параллельной реальности начали возникать проплешины, разъедавшие естество тумана.

 

– Она мертва, друг мой, – констатировал профессор после нескольких манипуляций с телом новопреставленной. Ты не знаешь, как хоронят харонов?

 

– Ну как, в водах, естественно, – задумчиво произнёс Саша.

 

Учёные, пожилой и молодой, переглянулись и кивнули друг другу.

 

В тот самый момент, когда тело мыши покинуло габариты судна, но ещё не успело коснуться тела реки, из недр оной мощно взвилась немалых размеров рыбина с усами, как у командарма Будённого, губами же и взором, как у поэта Рождественского и, завладев тушкой, продолжила стремительное движение к звёздам. По всей видимости азимут был задан на созвездие Рыб, с залётом на Хирон, хоть и крюк немалый.

 

– Вон как, – развёл руками Михал Степаныч, – а ты говоришь в водах… Ладно, садись за вёсла и гребём отсюда.

 

– Куда?

 

– Подальше от мышиной возни и туманных перспектив. В пещеры, конечно. Мы же не сдаёмся?

 

– Зачем, профессор? Я всё отснял и отметил геолокацию. Если повезло один раз, это не значит, что повезёт снова. Да и вообще, сдались нам эти грызуны, лично я пока не тороплюсь на тот берег. С этой фразой Саша отчётливо ощутил повышенное движение в кровеносных сосудах, словно тысячи, десятки, сотни тысяч рыб, единой судьбы и полнейшего сходства с отправившейся в дали высокие, напомадили свои губастые рты и напомадились на нерест к дому отчему, лону материнскому. Наполненность, бурность некую ощутил.

 

Профессор же не ощутил ничего. Только что в животе кольнуло сладко, напомнив о себе, чувство голода, а в голове сложилась картинка такая: костерок, котелок, да уха наваристая. Непременно с лаврушкой и подкинутым в варево угольком. Ненадолго, для смака.

 

В это самое время рыба Рождественский достиг своего потолка в дисциплине прыжки в высоту и, жалея об отсутствии шеста, отягощённый известной силой, ринулся вниз, матеря Ньютона вместе с яблоками. Даже коней припомнил отчего-то. Одноимённое созвездие оставалось в состоянии спокойном и ровном, хотя и взирало на прыгуна, не отвлекаясь. По всей вероятности, ему порядком надоело взирать на Вечное. Вечному же созвездие вообще было до фени.

 

 

***

 

В городе Мышкин начиналась страда. «Ежели ты волею высшей вхож в кольцо златое, то будь добр, не теряйся в пределах окружности, а венчай ея, сделай то кольцо перстнем и воссядь на ём смарагдом ясным да чистым, како и уготовано» – встречал туристов скромный манифест на баннере при въезде в населённый пункт, прочно входивший в Золотое кольцо России.

 

Но не словом единым живы. Слово без дела – так, пустышка, безделица одна. Посему и дело делалось. Власти городские, бывшие при этой самой власти по ощущению местного населения, да и, пожалуй, своему собственному, со времён написания Повести временных лет, со времён правления царя Гороха I, не того, всем известного и всеми почитаемого Гороха IV, правнука жестокосердного, а именно Первого, очевидца и провозвестника… Так вот, власти те денно и нощно ломали голову, дрова ломали, комедии, господи боже, чего только не делали – одной сирени в пылу любви к народу своему единоверному наломано было столько, что головки вскруженные пьянели, да так и не пробуждались от пьянства сладчайшего, так и жили в угаре том приторном и расположенности к верхушке правящей. Таки придумали. Удумали вернее. Столицей Мышиного царства будем! Да. Так прямо и сказали на вече во времена иные. Народ одобрил.

 

– А чего, – молвил, – и то дело. И тут же разошёлся. Кумекать. На следующий день… Да чего там, эхма, в общем в ход пошло всё. Глина, тряпьё старое, ветошь всякая, железяки – это у тех, кто попроще, кто, значит, задним умом-то крепок. А кто передним, кто посноровистее, похватче, тот и вовсе… Словом, пошло дело. А за ним и слово. Разнеслось. Сначала окрест, после повсюду. Пошёл турист в город. За впечатлениями диковинными, за мышами, за производными – сыром, котами, кошельками. Кто-то даже предлагал наладить выпуск холодильников, завод поставить. Ну какая же нормальная мышь без холодильника? А где же ей вешаться, позвольте спросить, ежели вдруг приспичит? Даже логотип придумали. Незатейливый, но смачный такой – мышь стоит на головке сыра, аки девушка на шаре у Пабло иностранного, только здесь головка вместо табуретки задумана, а над ней, сверху-то, верёвка какая-то, к столбу привязанная, то ли к фонарному, то ли просто к столбу, неопределённому, мало ли таких по всей России к небушку тянется. Так вот и мышь, значит, тянется… Нет, не будем о грустном. Тем паче, что осталась втуне идея эта, в бозе почила, проще говоря.

 

– Жирно это – холодильники налаживать, обойдёмся как-нибудь, – постановило руководство. А так-то да – Myshkin-Norushkin. No Frost. Звучит. Ишь ты, бляха-муха!

 

Зато додумались до того, что изваяли памятник навроде кентавра, только снизу, заместо коня – як, а в остальном мышь, конечно. Так и назвали – Мышьяк. Установили в центре сквера напротив главной площади. Как символ российско-тибетской дружбы. Зазывали ламу, дабы освятил со своей, ламьей стороны, но тот так и не доехал. Не дозвонились, наверное. Или вместо яка ламу надо было определить. А коньяк под ним, под памятником этим, хорошо пьётся. Местный, естественно. На этикетке мужик в поле, то ли хлебороб, то ли виноградарь, там смутно как-то, в сумерках. Но точно видно, что это поле. На поле он, значит.

 

Венчали всё Сусанинские Дни. У мэра Мышкина был приятель в Нижнем Новгороде, тоже мэр. И вот как-то подкинул он собутыльнику идейку. Города разделяло пять дней ходу. Пешком, в среднем темпе. Так одно другое и потянуло. На другой уровень вышли. Международный. От поляков отбоя не было. Даже город-побратим образовался. Да. Щецин. Там тоже свой герой есть, кот, Гацеком зовут. Ну а что? Эка невидаль.

 

Вот тут-то и родилась мысль основная, великая. Если уж вязать нитью Мышкин с Нижним, то вязать крепко и выгодно. Обоюдовыгодно. Потрудились, словом, на славу. Тут и пещеры пригодились и выпускники нижегородской художки, и связи в СМИ, и прочее, прочее. А уж как там оно дальше развернётся – не их забота. Мистика-шмистика, мыши-шмыши, шишел-мышел взял, да вышел. И хорошо, и пускай. Иди, родимый.

 

 

***

 

Профессор с аспирантом проспорили ещё какое-то время, истощили силы свои окончательно и приняли решение заночевать тут же, на бережке. Раскинули палатку, достали снедь нехитрую. А тут и картинка профессорская материализовалась – недалеко рыбачили двое мужичков, интересные такие, простые вроде, а приглядеться, так нет, сложные. Шутили ещё, мол мэры мы по жизни. Смешные. Уловом поделились, и даже котелок у них запасной оказался. Уже в темноте, когда Михал Степаныч с Сашей обустроились на ночь и вылезли из палатки покурить перед сном, прямо перед ними просвистев, плюхнулась в речку знакомая рыба с невесть откуда взявшимся куском сырного пирога Уалибах в пасти – то ли мышь воскресла чудесно, очухалась и отблагодарила, то ли луна посодействовала пришелице, отщипнув ломоть от себя же. Сверхстарое созвездие тоже готовилось ко сну, только что породив сверхновую, пребывая в состоянии умиротворённом, исполненном чувством выполненного долга. И только Вечное покоилось непокойно, переваливаясь с боку на бок, лицом то к Нижнему, то к Мышкину.