Мортрю ( На мир «Мир чадящих факелов. Шут шута» автора Maksanya)

Добрый день, господа и господки!

 

Бонжурно, мсье и мадамки!

 

Буэноооссс Дииииаас, сеньоры и сеньоритки!

 

Я уверен, что вы этого ждали! Ждали продолжения этой сумасшедшей (разумеется, в хорошем смысле) истории. Давайте вспомним, чем она закончилась несколько месяцев назад:

Конец.

 

Или начало? Ведь когда кажется, нужно креститься. Но Шут был неверующим или верующим, но неизвестно, какая религия ему ближе. А впрочем, это была бы уже совсем другая история.

 

Так на чём я остановился? Ах да! Занимаем места поудобнее, рассаживаем глаза, уши. В левой руке держим стакан воды, в правой — флакон пустырника (для волнительных моментов). Продолжение следует.

 

Итак, мы начинаем!

Шут с карликом, которого, как выяснилось, на самом деле зовут Пто́ха, стали настоящими друзьями. Хотя до этой встречи представление о дружбе было у каждого своё.

 

Шут думал, что дружба — это когда ты отдаёшь своё время и силы безвозмездно другому человеку, когда ты готов прыгнуть выше своего чёртова колпака, но не знал, что быть марионеткой в чужих руках и быть другом — это противоположные, параллельные вселенные, которые не пересекаются между собой ни в одной точке.

 

Птоху никто, ни то чтобы не считал за друга, его за человека-то не все воспринимали. Кроме насмешек и подзатыльников в свой адрес он ничего не видел. Но стоит заметить, он думал, что это нормально, что карлики не имеют права на собственное мнение, собственные эмоции, не имеют права заявить о своём «я», так как этого «я» у карликов не существует.

 

Поэтому, когда дружба между ними только начала зарождаться, это вызывало у них некий испуг, как всегда происходит при открытии нового и неизвестного. Но постепенно они стали привыкать к тому, что нужны друг другу не для чего-то, не ради своих корыстных целей, а просто так. Им было интересно проводить свободное от своих обязанностей по управлению Кунсткамерой время. Карлик любил читать, знал несколько языков, обожал химию и всё, что с ней связано. Это ставило его в глазах Шута на порядок выше тех, которые по своим физиологическим особенностям были выше карлика.

 

Они делились секретами. Могли до утра просидеть под мостом, где им никто не мешал быть самими собой, или просто, не проронив звука, наслаждаться мелодией реки, громкость которой нарастала и затухала в зависимости от приближения косяка икрометательных жителей, от скоростного течения, которое щекотало и запутывало ещё больше между собой вьющиеся водоросли.

 

Но самый свой секретный секрет ни Шут, ни Птоха так и не решились раскрыть. Поэтому они думали, что знают друг о друге всё и даже больше.

 

А для общества они оставались всё теми же мерзкими уродцами.

Через несколько месяцев карлик почувствовал недомогание, или, можно сказать так: его ранимая душа, полная противоположность его внешности, не могла найти себе покоя. Она металась и рвала, рвала и металась. И когда Птоха, каким бы ни был противным и отторгающим для него его собственный вердикт, принял и понял причину своего состояния, он начал избегать общения с Шутом.

 

А причина была в том, что карлик, каждым из своих ста тридцати пяти сантиметров, чувствовал нечто большее, чем дружбу, к своему другу, и от этого ему становилось ещё противнее. Он не мог себе объяснить, что это. Почему при минимальном расстоянии между ним и Шутом ему больше всего хотелось быть рядом, тянуло прикоснуться к его телу? Карлик себя возненавидел. Его новые чувства тянулись к Шуту, а разум постоянно одёргивал. Птоха, конечно, знал, что он уродец, мерзкий и никому не нужный карлик, но то, что он до такой степени уродлив со всех сторон, не представлял. И именно в тот момент, когда у него наконец-то появилась родная душа, настоящий друг, карлик узнал о своей, скажем так, яркой ориентации…

 

Единственный выход из этой ситуации Птоха видел в ограничении до минимума общения с Шутом. Он стал прогуливать вечерние прогулки, искал отговорки, говорил, что неважно себя чувствует, перестал появляться в Кунсткамере на рабочем месте и закрылся в себе.

Шут не понимал поведения Карлика, и это его раздражало. А с учётом того, что обкромсать волосы и изуродовать лицо чешуёй у него получилось, а вот вытащить из себя прекрасное и то, кем он на самом деле был, так и не смог, то настроение Шута менялось со скоростью ветра, разгоняясь от «ненавижу эту мелкую уродскую тварь» до «без карлика под мостом мне делать больше нечего — я не слышу мелодию вод».

 

Шут снял колпак, и локоны с оттенком лесного ореха рассыпались с такой силой, будто ждали своего часа. Она была роскошна. Волосы, как бы их ни изводила хозяйка, отрастали с ещё большей и жаждущей силой показать себя, показать своё величие и красоту, и в какой-то момент Шут просто перестал их обрезать, понимая, что это бесполезное занятие.

 

Чешуя с момента зарождения дружбы с карликом тоже начала еженощно осыпаться хлопьями, словно кожа противилась инородным чешуйчатым частицам, будто организм говорил: это не твоё, хватит притворяться, внушая себе обратное.

 

И Шуту ничего не оставалось, как каждое утро наносить на своё лицо маскировку в виде уродской маски.

 

Но сегодня хотелось кричать во всю глотку, заливаться слезами от своей беспомощности, от того, что надоело прятаться, от того, что даже карлик выбрал одиночество вместо общества Шута.

Безумный крик пронизывал каждый квадратный метр комнаты карлика. Он отчётливо слышал, что этот голос принадлежит прекрасному полу, но точно знал, что, кроме Шута, его самого и других уродцев, в округе никого не было.

 

Он отправился на голос и, по мере приближения к его источнику, понимал, что это происходит в комнате его друга. Карлик испугался за Шута, испугался, что ему угрожает опасность, и во что бы то ни стало решил, что должен — нет, он просто обязан! — протянуть руку помощи.

 

Приоткрыв дверь в комнату, Птоха увидел её. На минуту, забыв, зачем он сюда пришёл, карлик стал присматриваться к незнакомке, разглядывая её тонкую шею, глаза, которые были огромными, с прожигающим и в то же время притягивающим взглядом, зовущим за собой в бездну. А потом пришёл в себя и резко открыл дверь. Окинув за три секунды комнату, он понял, что Шута в ней нет. Только костюм свисал безжизненным хлопковым телом на ребристой спинке стула.

 

Шут, при виде потерянного взгляда карлика, без оправданий и не успев задать к себе вопросы, в полной тишине поднял колпак с пола, заправил в него копну густых волос и надел на предназначающееся для него место.

 

Карлик даже не сразу понял, что произошло. А когда, наконец-то, пришёл в себя от увиденного, ещё несколько минут не мог выговорить ни слова. Вернее, он не знал, что ему нужно сказать, что правильнее будет сказать в данной ситуации, которая перевернула всё, что было до, с ног на голову.

 

Но в одном он был уверен точно: он не яркий, а самый обычный, традиционный карлик на свете. И это его радовало.

Они проговорили всю ночь. Шут, которого на самом деле звали красивым именем Йоханна, рассказал о том, почему ему приходилось прятаться под колпаком и держать мужской облик.

 

Рассказала про Джокера, про звёздный мост, принцессу. И про то, что она давно не держит на Джокера зла, потому что пока тряпка разрешает вытирать о себя ноги, она будет оставаться тряпкой. Это был хороший урок, и Йоханна искренне сочувствовала Джокеру, когда до неё дошли слухи о том, что принцесса Мелисента, наигравшись в «немножко влюбилась», запретила Джокеру появляться у неё на глазах. Хотя Джокер недолго горевал, судя по тем же слухам.

 

Птоха слушал и молчал. Он умел слушать и слышать, о чём ему говорят, пропускать доносящиеся слова через себя, будто примеряя историю собеседника на свои плечи. И он тоже решил признаться и откровенно рассказать о своих чувствах Йоханне, о том, в каком кошмаре он жил с самим собой в последние месяцы. А потом они долго смеялись над яркой ориентацией, которую карлик сам себе диагностировал.

 

Они были счастливы. Карлик прекрасно понимал, что он и Йоханна — это два несовместимых полюса, но был доволен собой, что набрался смелости и признался ей во всём.

 

Почти во всём.

 

О главном он так и не смог ей рассказать, вернее — не захотел вызывать к себе жалость. И история о том, что карлик и Джокер — родные братья, так и осталась его большой тайной. Больной и горькой тайной. В далёком прошлом родители Птохи, узнав о том, что в их здоровой семье родился особенный мальчик, решили это скрыть от всех и избавились от «позора», оставив его крошечным на пороге Кунсткамеры.

Шли месяцы. Йоханна забыла после той ночи откровений про колпак и больше никогда его не надевала. Они с карликом начали изучать разные мировые кухни, готовили новые блюда, бесплатно кормили ими бездомных уродцев.

 

В один из дней они отправились на ярмарку, чтобы докупить недостающие продукты для своего очередного кулинарного шедевра.

 

И встретили Джокера.

 

Джокер, приметив яркую внешность Йоханны, стал добиваться её внимания. Цинично и нагло отодвинул Птоху в сторону, как ненужную мелочь, как что-то противное и снующее у него под ногами.

 

Она смотрела на Джокера, а внутри ничего не дрогнуло. Ни одна венка на её коже не стала горячей и пульсирующей от его присутствия на расстоянии вытянутой руки. Абсолютно никаких эмоций самодовольный и самовлюблённый Джокер у неё не вызывал. Ни притяжения, ни раздражения, словно и не испытывала она к нему никаких чувств, будто всё растворилось теми химическими составами, которыми они с Птохой обеззараживают банки перед заселением в них нового жителя.

 

И если бы эта встреча произошла всего год назад, она бы обязательно ему рассказала, кто она на самом деле, как она ждала его после похождений по звездному мосту. А сейчас всё это было такой мелочью, что не имело для неё ни малейшего значения, и тратить время, которое им было необходимо с Птохой для приготовления нового блюда под названием «Мортрю», не хотелось.

 

Она посмотрела на карлика. Он был готов к худшему и понимал, что это рано или поздно произойдет, но молчал.

 

А она видела в нём самого лучшего и родного человека, которого ей только могла подарить жизнь, который смешно улыбается и противно морщит нос на солнце, который каждое утро до её пробуждения бесшумно передвигается по кухне, боясь разбудить её, и заваривает самый вкусный чай. Она видела в его глазах своё отражение, она разглядела того родного и близкого Птоху, который смог полюбить её с ужасающей и отвратительно гадкой чешуёй на лице.

 

И с этого самого взгляда началась новая глава в жизни Йоханны и Птохи.

 

И да, «Мортрю» получилось великолепным!