Олег Новиков. Обезьяна и три ветки

Мила свято верила: мужчина — это не личность, а функция. Функция оплачивать, решать проблемы и вовремя исчезать, не обременяя её своим присутствием дольше необходимого. Она надеялась, что каждый следующий станет лучше, круче прежнего — словно подбирала детали для идеального механизма, где ей отводилась роль единственного постоянного элемента.

 

 

После Прокопенко были разные. Какой‑то риелтор с комплексом Наполеона, потом владелец трёх цветочных киосков: дарил хризантемы пачками — и подарил гонорею в довесок. Мила не злилась. Мила коллекционировала — не мужчин, нет, а их слабости, их иллюзии, их короткие вспышки страсти. В кожно‑венерологическом диспансере её уже встречали, как старую знакомую: «Милочка, опять вы? Как же вы так неосторожно?» Она кокетливо поправляла волосы и отвечала с лёгкой усмешкой: «Не виноватая я, он сам пришёл».

 

 

Милке хотелось разнообразия — для души и для тела. Разнообразие, надо сказать, было обоюдным: Мила щедро делилась не только собой, но и последствиями своих увлечений. Один бывший после расставания долго лечился и написал гневное письмо: «Ты знала!» Она ответила коротко: «Знала. Но ты же не спрашивал». Другой прислал фото справки с анализом и подписью: «Спасибо, Мила. Ты незабываема». Третий позвонил ночью, прорыдал в трубку: «Зачем ты мне это сделала?» Она сладко зевнула: «Ты сам хотел острых ощущений. А я — женщина слабая, отказать не могу».

 

 

Ирония судьбы: годы бежали, неумолимо отсчитывая минуты, а Мила старела. В бассейн она теперь ходила вечером, после девяти, когда женщин меньше, а мужчины расслаблены и романтичны. Но там теперь плескался какой‑то молодняк — абсолютно не интересующий Милку. Они смотрели сквозь неё, как сквозь прозрачную воду. Для них она теперь — старуха.

Её подтянутая фигура, её фирменный смех, её коронное «ты же мужчина» — всё это больше не работало. Даже дежурный тренер, который когда‑то предлагал помощь, теперь делал вид, что она — часть инвентаря, безмолвная и незаметная.

 

 

Она пробовала старые методы. Подошла к одному, симпатичному, в плавках с драконами. Улыбнулась самой загадочной улыбкой, какой когда‑то сводила с ума. Спросила: «Осаночку тренируете?» Парень посмотрел на неё, потом на свою подружку, которая выходила из душа, и сказал просто: «Тренирую, но лучше с ней». Мила отступила. Впервые в жизни.

 

 

Старые «кошельки» больше не звонили. Один написал в соцсетях: «Как жизнь?» Мила ответила: «Отлично! А у тебя?» Он прочитал и не ответил. Потому что ему было всё равно. Или потому что вспомнил, сколько раз сдавал кровь после неё.

 

 

Мама уже не вздыхала — мама молчала. Даже тётя Мадина, теперь уже покойница, оказалась права: «Останешься одна, доченька». Мила осталась. Ни мужа, ни детей, ни даже хомячка. Зато — диплом, пачка рецептов и ностальгия по тем временам, когда мужчины становились в очередь, готовые играть по её правилам, готовые тратить деньги, время на Милкины радости.

 

Она сидела на кухне, смотрела на остывший чай и вдруг поняла: весь этот зоопарк, вся эта гонка за «одной девушке не прожить» закончилась. Она прожила. Одна. И даже выжила. Правда, ценой чужого здоровья, своего времени и унылого одиночества здесь и сейчас.

 

 

За окном каркнула ворона. Миле показалось — злорадно. Она усмехнулась. Психология, блин. А жизнь — она проще. И жестоко смеётся над теми, кто слишком уверен, что сможет обмануть её. Но, может, в этом и есть высшая справедливость? В том, что рано или поздно каждый получает ровно то, во что искренне верил…