Смилуйся

СМИЛУЙСЯ Государыня Рыбка! Теперь звучит довольно скучно
Мной сочинённый «Подкаблучник».
И к нему вирши-дополненья
Не отразили сути мненья.
А как хотелось о хорошем!
Где юмор навсегда заброшен,
Где рифмы нежные всерьёз,
Как лепестки от майских роз.
На подвиг в юности решилась,
И в ЗАГС со мною припустилась.
А как же: ЛЁТЧИК-ИНЖЕНЕР!
Не «токарь-слесарь», например.
Потом к культуре приобщилась,
Картошку жарить наловчилась,
Снимать обувку у порога,
Даже порою вспомнить Бога.
И вот на мозг, почти голодный,
Ушат: и грязный и холодный.
И все благие намеренья
Тотчас же преданы забвенью.
Во-первых, секса с ней не будет!
За изнасилованье ж – судят
В этих далёких диких Штатах,
А возвращусь ещё когда-то…
Для дома, вроде для порядка,
По её мненью чинно, гладко
Без родственников и друзей
Жить можно много тихих дней.
Откуда прыгает давленье
Да о других слагая мненье,
Начнёт безмерно кипятиться,
Как пульсу с ритма тут не сбиться?!
Мечта – найти б в краю далёком
Безлюдный остров одинокий,
Она б жила там, не тужила,
Но чтобы Рыбка ей служила!
Да нет возможности такой.
И вместо Рыбки Золотой
Терновый присуждён венец –
Муж, опостылевший вконец!
Когда-то Ильфом и Петровым
Словарь составлен был толковый,
В котором Элла-людоедка
Всё обзывала очень метко.
В энциклопедиях порылась –
Достойно не обогатилась,
Изобрела свой лексикон,
В моих ушах внедрился он.
И перечень довольно звонок:
Стервец, мерзавец и поддонок,
Осёл, дурак, дебил, кретин,
Дрянная сволочь, сукин сын!
Ну, попытался огрызаться.
Да разве с нею мне тягаться?!
От ярости позеленела,
И вся посуда полетела.
Но хорошо – рука дрожала,
И тяжесть мимо пролетала,
И лишь от деревянной ложки
Досталось черепу немножко.
К тому ж ей было невдомёк,
Что я, предвидя злой урок,
Наделал броне витражей,
А из посуды – муляжей.
Теперь в руках у ней не скалка,
А в поролоне мягком палка.
Чугун, ляминий и тефлон
В резине аж со всех сторон.
И на балконе тайный трап,
Когда пуститься нужно в драп,
Как бы прыжок изобразить,
А жизнь при этом сохранить.
Прервёт мою любую фразу,
Тирадой рот заткнёт мне сразу,
Мол, мои строчки услыхать –
Приятнее дерьма пожрать.
Но нет и худа без добра:
Из под её бы топора
Моя головка покатилась,
Когда б она в стихи врубилась.
Так день за днём и час за часом
Шагаю по боеприпасам.
Такая выпала мне доля –
Весь век толкаться в минном поле.
Вот и приходиться стараться,
Случайно чтоб не подорваться,
Не на том румбе повернуть,
И получить шрапнели в грудь.
Одно имею утешенье –
Яд применим и для леченья,
Хотя и он таит угрозу,
Когда превысишь микро дозу.
Болезни вынужден презреть,
Раньше неё не околеть.
Ведь ком земли на гроб не бросит,
Сожжёт, и ветер пусть разносит
По пустырям мой бренный прах,
Всплакнёт притворно: - «Ох и Ах…»
И почитанья мне не будет,
Про девять дней и то забудет.
Создавши скучной этикетку,
Поплёлся в «хоспис» на разведку.
Эге, и там меня не ждут,
И видимость лишь создают.
Если не вручишь им квартиру,
Не пустят даже до сортира.
Таблеток насуют горстями,
И понесут вперёд ногами.
Мелькает мысль – свернуть налево,
Но где та чудо-королева,
Способная меня принять
И душу грешную понять.
Напрасно мыслью не утешусь,
Не застрелюсь и не повешусь,
Не надышусь безмерно впрок,
Судьба сама объявит срок.