Меж небом и Гнилопятском

Слушайте сюда, вы, несчастные люди, которые прочитали две книжки про любовь и думаете, что уже понимаете жизнь. Вы знаете, что такое, когда у коровы пропадает молоко, потому что в соседа ударила молния? Вот это я понимаю — связь! А вы мне суете этот рафинад: «сердца сблизились», «душа природы»... Моя Соня, чтобы сблизить свое сердце с гусиным паштетом, должна три часа торговаться на базаре в Гнилопятске. И то паштет в итоге оказывается с характером. А тут — раз, и легенда.

 

Жила-была в местечке Касриловка одна девица, назовем ее Хана-Рейзл. Красавица такая, что мясник Мойше-Лейб, глядя на нее, забывал обвешивать покупателей. А это, я вам скажу, жертва почище библейских.

 

— Хана-Рейзл, — говорил ей отец, старый Шмуль, — почему ты сидишь в колючках, когда сын кузнеца из Бердичева уже трижды спрашивал про твое замужество?

 

— Ах, папа, — отвечала Хана-Рейзл, — что мне кузнец? Мое сердце томится. Я чувствую, душа природы хочет мне что-то сказать.

 

— Душа природы в нашем Гнилопятске — это запах навоза и надежда, что урядник сегодня добрый. Иди в дом, помоги матери с рыбой!

 

Но Хана-Рейзл ждала. И вот однажды, на закате в Злочевских Выселках, она увидела его. Маленькое существо, зеленоватое, с глазами, как у напуганного ребе. Это был Клематис. И выглядел он так, будто только что проиграл в карты всё имущество вместе с корнями.

 

— Ой, — прошептала Хана-Рейзл, — ты такой близкий моему сердцу.

 

Клематис в ответ дернул усиком и медленно пополз вверх по ножке ее стула, будто искал более состоятельную семью.

 

— Посмотри, папа! — кричала она. — Это проявление чувств!

 

В этот момент подошел сосед Лейзер, человек приземленный, как мешок прелой картошки.

 

— Хана-Рейзл, ты опять разговариваешь с ботвой? Этот сорняк так «проявляет чувства», что уже обвил твои туфли. Скоро ты не сможешь встать без скандала.

 

— Лейзер, наши сердца сближаются мгновенно!

 

— Мгновенно в Касриловке сближаются только кошелек и рука сборщика налогов. А твой Клематис просто ищет, на ком бы паразитировать. Это бизнес, а не любовь.

 

— Ты преодолей границы физического мира, Лейзер! Он нашел счастье в моей улыбке!

 

— Он нашел счастье в том, что ты его поливаешь. Я бы тоже улыбался, если бы меня кормили на халяву и читали стихи вместо пахоты.

 

Но Хана-Рейзл его не слушала. Она жила в саду.

 

— Мама! — звала она. — Смотрите, как он трепещет!

 

— Он трепещет, потому что ветер, — отвечала мать, вытирая руки о фартук. — И если ты думаешь, что его трепет наполнит кастрюли, ты ошибаешься. У него хотя бы есть листья, а у тебя скоро и платья не останется.

 

Шмуль выходил на крыльцо, потирая поясницу.

 

— Опять легенда рождается? Слушай меня сюда, Хана-Рейзл. Люди помнят легенды, пока не пришло время платить за аренду. Если препятствие — дырка в башмаке, никакой Клематис не станет сапожником.

 

— Вы не понимаете! Любовь способна на всё!

 

Мимо проходил старый сват Эля. Остановился, поправил очки.

 

— Реб Шмуль, я имею вам сказать. Я нашел парня. Золото! Есть корова, есть крыша, и он не вьется по заборам.

 

— Эля, вы опоздали. У дочки роман с флорой.

 

— С флорой? И что, флора сделала предложение? Какое приданое? Два ведра перегноя и надежда на дождь?

 

— Эля, не шутите! — вмешалась Хана-Рейзл. — Клематис счастлив моей улыбкой. Мало?

 

— Деточка, для сорняка — в самый раз. Но твоему отцу нужно, чтобы зять отличал вексель от салфетки. Преодолеть границы — это устроить свадьбу на сто человек без гроша в кармане. Оце — легенда! А у тебя просто подкормка хозяйства.

 

— Но любовь объединяет миры!

 

— Особенно если у этих миров общий долг в банке, — отрезал Эля. — Посмотри на Мойше и Суру. Тридцать лет вместе! Что их объединяет? Лепестки? Нет! Общая нелюбовь к зятю и страсть к гусиному жиру. Вот это монолит! А твой вьюнок завянет при первом заморозке. И что ты скажешь «душе природы»? Что любовь боится простуды?

 

— Вы разбиваете мою мечту! — Хана-Рейзл уткнулась в листья. Клематис в этот момент как раз пытался стащить у нее из волос ленту, будто собирался оформить на нее ипотеку.

 

— Мы ее пропалываем, — заметил Шмуль. — Знаешь что? Если твой Клематис так тебя любит, пусть завтра расцветет золотыми червонцами. Тогда я первый признаю, что любовь сильнее экономики.

 

На утро Хана-Рейзл выбежала в сад. Клематис стоял под росой, очень довольный собой.

 

— Ну? — спросил Шмуль. — Где дивиденды? Где торжество духа?

 

— Папа, он не дал червонцев. Но он съел ленту тети Песи.

 

— О, это прогресс! — кивнул Шмуль. — Он начал брать поборы. Скоро станет настоящим домовладельцем. Послушай, Хана-Рейзл. Жизнь — это торг. Только товар всегда один — твои нервы. Если ты нашла в кусте утешение — пусть. Но не зови это легендой. Зови это каникулами. Легенда — это когда ты находишь силы улыбнуться мужу, который опять проспорил твое приданое, но принес мешок угля. Оце — преодоление!

 

Хана-Рейзл посмотрела на сорняк, потом на пыльную улицу.

 

— Значит, наша история ничего не значит?

 

— Почему? Это значит, у тебя доброе сердце. С ним жить трудно, но интересно. Только не забывай: кроме «души природы» у тебя есть мать, которая четвертый час ждет тебя на кухне.

 

Хана-Рейзл вздохнула, коснулась листьев и пошла в дом. Она поняла: Клематис милый, но крышу он не починит.

 

***

 

Мораль?

Клематису легко говорить о вечной любви. Ему не надо платить аренду в Злочевских Выселках и выдавать шесть дочерей замуж.

 

Наши сердца не сближаются мгновенно — они притираются годами. Через скандалы, долги, битье посуды и бесконечные списки обид. И это, я вам скажу, гораздо надежнее.

 

Настоящая любовь — это когда ты, несмотря на все препятствия, приносишь домой целую курицу. И в ней есть жир. Вот это я понимаю — чудо.

 

А Клематис... пусть растет. Пока человек верит, что цветок может ему улыбнуться — этот мир еще не сошел с ума окончательно. Даже если этот мир — пыльная Касриловка. Но курицу всё же принесите. На одной улыбке сорняка долго не протянешь, а на хорошем бульоне можно дожить и до следующей легенды.