Г о р д ы н я
I. Стихотворение, посвящённое Светке П., написанное в тот день,
когда автор понял, что оно написано слишком поздно,
и был этим огорчён.
ты у меня одна
я у тебя один
жизнь она как волна
среди зелёных равнин
ни разу не снилась во сне
но продолжается сон
на золотой волне
только она и он
только себе вольны
он и она обман
там в гребешках волны
первой последний дан
небо как та кровать
ленью медвежьих шкур
буду тебя обнимать
целка царевна б**дь
дура моя будур
II. Гордыня.
Как стая нерешительных собак
у школьного забора, за помойкой,
хихикая о чём-то пустяковом
и отводя по-взрослому глаза,
пред тем как совершить ещё одно
серьёзное злодейство, мерзкой кучкой
после уроков пацаны восьмого «а»
стояли в ожидании меня.
Двумя часами раньше нам физрук
угрюмо рявкнул: «физики» не будет.
И бросил мяч обшарпанный футбольный.
Девчонок отпустил домой.
А мы пошли в спортзал. И я пошёл.
Но по дороге, в вестибюле, встретил
Маринку из восьмого «б» – у них
наверно, тоже что-то отменили,
и мы болтали у высокого окна,
нет, не влюблённо, я влюблён был в Светку,
а у Маринки был какой-то из посёлка
крутой пацан. Маринку я смешил
цитатами из Ильфа и Петрова
и пересказом «Пышки», новостями
и байками двора – она смеялась,
нам было в кайф. И тут пришёл Буканя,
шестёрка при Рыжове, жалкий шут.
«Пойдём, все ждут тебя» (а, между прочим,
я был почти Гарринча в нашей школе)
«Не, не пойду, сегодня не играю»
«Ты чё, с ума сошёл?» «Отстань, Буканя»
«Ты чё, Рыжов там ждёт, и Луговой… ты спятил!»
«Плевать, играйте без меня» «Я так и передам» «Чеши»
И я остался ворковать с Мариной.
А Луговой с Рыжовым, выслушав отчёт,
наверное, немного растерялись.
Законы школьных войн гласят: при объявленье
какого-либо внутриклассного сраженья
учитывается тяжесть оскорбленья.
Затем: процесс как таковой при нанесенье.
Затем: возможность сильным к отступленью.
И, наконец, условия спасенья.
Но, что важнее, при любом раскладе
казнь происходит только «один на один».
Рыжов, обычный дурень с жёстким взглядом,
по глупости несущий бремя мачо,
глядел по сторонам, орал «буканя!»
и холодел при мысли обо мне.
Он чувствовал, что всё это хреново.
Ох, если бы мне просто дать по роже…
Рыжов прекрасно знал, что влип как олух,
но Луговой цедил ему сквозь зубы:
«Копец козлу. Короче, так, Серёга,
я всё придумал» и уже на ухо
шептал Рыжову план. Рыжов сопел
и утвердил задумчиво: «ништяк».
Маринка шла домой. Я нёс её портфель
и чушь о том, как хорошо быть хиппи.
О том, что есть такое слово – «йог»,
о том, что брошу школу и уеду
мыть золото. По школьному двору
носилось золото осенних листьев.
Мы шли с Маринкой, я чуть впереди,
кривляясь и отплясывая румбу.
Мы подошли почти уже к воротам,
и там, почти что у границы мексиканской
нам преградил дорогу Костя-Птенчик.
Мой старый враг, с которым мы частенько
соперничали, переругивались, дрались.
И вот, мой враг, обычаям и праву вопреки,
остановил меня с моей сеньорой,
и так сказал: «Пойдём другой дорогой»
Я было вспыхнул: «Птенчик, не сейчас!»
Но Костя был спокоен: «Да, не время
нам препираться, нужно уходить;
Буканя и Шарап стоят на стрёме,
чтоб завернуть тебя к помойке – там Рыжов
и остальные ждут уже тебя,
собаки» Птенчик был как вождь, спокоен.
«Собаки! Это всё, наверно, Луговой!»
Но Птенчик гнул своё: «Сейчас не время,
смываться надо, завтра разберёмся,
Марина, ты скажи ему» Маринка,
конечно, знала толк в таких делах
и из кокетки в верную подругу
вдруг превратилась: «Да, ты прав, линяем
через забор, вон там, у гаражей;
подсадите меня – но, чур, не лапать»
И мы уже свернули вдоль забора
и двинулись гуськом. Я шёл последним
нисколько не стыдясь слепого бегства,
но в этот день всесильная Афина
решила всё по-своему – Рыжов
нас поджидал за деревом в засаде
и вышел Стенькой, не сказать, стеной.
«Куда торопимся? Привет, Марина.
И ты здесь, Птенчик?» Птенчик не сдавался:
«Серёга, что за шухер, дай пройти»
Пожалуйста, идите. Без него.
С тобою, Птенчик, после разберёмся.
Вы были, говорят, всегда врагами,
а нам он друг. Мы так, поговорим»
И тут Марина медленно и тихо
сказала, глядя цепко вдаль: «Серёжа,
ты не забылся? Ты не пожалеешь?
В итоге ведь за всё ответишь ты»
Рыжова била дрожь, но он держался:
«Марина, не тебе решать такое,
для бабы ты толкуешь слишком смело,
но я тебя, как прежде, уважаю.
Идите мирно с Птенчиком туда,
куда хотите, нам же нужен он»
Мне было тошно, страшно, одиноко.
И я сказал: «Пусть будет так, Серёга»
А Птенчик гнул своё: «Пойду с тобой»
Вот так у одиночества всегда
отчаянье свидетель и союзник.
И я сказал: «Спасибо, Костя, нет.
Не делай хуже. Проводи Марину»
И мы с Рыжовым двинулись к помойке.
Они стояли бледным полукругом
вокруг меня и начал Луговой:
«Ну что, падлюга? Что нам скажешь, сука?»
В его зрачках злорадство и презренье
нетерпеливо разбавлялось злостью.
«Чего молчишь, скажи же что-нибудь»
Я кисло ухмылялся и молчал –
сковал не страх, сковал, наверно, ужас.
«А перед бабой пел, скажи, Буканя»
«Да, говорил, пошли все на фиг, сука»
«Чего молчишь, скажи, что было всё не так»
«Ну что ты, он же гордый! Гордый, да?»
Я кисло ухмылялся и молчал.
«Давай, Буканя» Первым был Буканя.
Он подступил трусливым потным псом
и, дав пощёчину мне, отскочил.
Все рассмеялись. «Кто ж так бьёт, Буканя…»
Напротив встал Рыжов: «Вот надо как, смотри»
И он ударил хлёстким левым хуком –
я чуть качнулся, но всё же устоял.
Спустя два дня, когда не Афродита,
но сам Арес со мной был заодно,
в прохладном коридоре школьном, дальнем,
Рыжов стоял навытяжку, сопел.
Стояли Луговой, Витёк и Немец.
Стоял Буканя рядом на коленях.
И Паша-Слон кряхтел на четвереньках.
И Женя-Кистик на Слоне сидел,
одной ногой тому упёршись в спину,
другую свесив, «мальборо» куря.
А я сидел в скрипучем кресле рядом.
В другом таком же кресле из подсобки
сидел Чингиз по прозвищу Металл.
Ещё был Стас, но тот стоял на стрёме.
Металл курил «родопи», серый пепел
в ладонь Рыжову стряхивал и тихо
с беспечностью блатною говорил:
«Ну что, Серёга, вот ведь как бывает,
хороший понт всегда дороже денег,
но ты, чушок, купился по дешёвке,
и как теперь ты дальше будешь жить?»
Рыжов стоял как статуя немая.
«Ты, говорят, у нас боксёр, в натуре?
Схлестнёмся, может? Да не ссы, не будем.
Придумаем другое что-нибудь».
Они стояли полчищем ахейским,
как будто я украл у них святое,
как будто я коснулся чьей-то чести
своей гордыней. Может быть, и так.
«Теперь пусть Слон» И Паша-Слон, громадный
и добродушный, в жизни не рискнувший
конфликтовать и драться, вышел в круг
передо мной, не зная, как ударить,
впервые подвернулся этот случай
проверить хрупкость человечьего лица.
И он не рассчитал слоновьей силы.
Удар на загляденье получился.
И я упал. И сплюнул зуб в траву.
«Ну, Слон, даёшь, чего-то ты уж слишком,
давайте, пацаны, не так уж грубо,
ведь мы не звери, блин, давай, вставай»
«Пускай прощенья просит!» «Да, и хватит»
«Проси прощенья, ну, скажи, что просишь»
И я привстал, всё в голове гудело.
Я встал, как партизан – зондеркоманда
насторожилась. Я ответил: «Нет».
Днём раньше, возвращаясь из посёлка,
где я учился в музыкальной школе,
на территории запретной, в самом пекле
презренья к нам, районным фрайерам,
я встретил Женю-Кистика и Стаса,
приятелей из касты поселковой –
проходу поначалу не давали
и деньги по дороге отбирали,
но трижды за неделю эта пытка
в итоге обернулась нашей дружбой,
и стал в посёлке я за своего.
И музыкалку мог бы трижды бросить,
но не бросал учительницы ради
и этих вот приятелей своих,
с которыми мопеды угоняли,
вокзальный обчищали виноградник,
рубились в карты на краю арыка
и стравливали преданных собак.
Так вот, я встретил Кистика и Стаса,
мы сели на скамейку и трепались
о том, о сём, и Кистик между прочим
вдруг обронил: «Твой корешь-то, Витёк,
опять крутился здесь, возле пожарки,
предупреди – нарвётся невзначай»
Мой друг Витёк, мой друг и одноклассник,
влюбился в поселковую девчонку,
она жила за каланчой пожарной,
и он туда украдкой после школы
ходил в какой-то, видимо, надежде,
а эта Люда ведь была девчонкой Стаса,
и я Витька о том предупреждал.
Но мой друган Витёк не из трусливых,
и всё ходил к пожарке и глазел
на окна и скамейки. И посёлок
его не трогал только потому,
что он мой друг и бить его негоже.
Но вот теперь, уж если Женя-Кистик
мне говорит об этом вместо Стаса,
что явствует о принятом решенье,
дела приняли жёсткий оборот.
И я тогда ответил: «Вот что, Кистик,
Витёк мне друг, но истина дороже,
Витёк, видать не ладно что-то сделал,
мне надо знать, в чём музыка, скажи»
И Кистик мне сказал: «Мы здесь на равных.
И наша дружба выше всяких правил,
и все в посёлке знают: за тебя
мы и Металлу скажем наше слово»
«Так в чём же дело?» «Стас, ты знаешь, Людку
не то, чтобы любил, но был привязан
и было всё путём, пока однажды
не появился этот фрайерок»
«Я говорил ему…»
«Не в этом дело,
чего нам баб делить, хотя в посёлке
смотрели косо, я впрямую Стасу
сказал, что Людка – мелкая шалава,
и, помнишь, я три дня ходил с фингалом?
Но Стас послушал всё-таки меня,
и бросил Людку…» «Блин, в натуре, Стас?»
«Оставь его, ему и так хреново,
меня послушай, бросил, значит, Людку,
и всё путём, но этот фрайерок…»
Я понял всё: Витёк, в любви ослепший,
не оценил сомнительного дара,
ему бежать бы в Африку, в Канаду,
а он кому-то брякнул, будто Людку
отбил у Стаса, и ещё прибавил,
что Стас его, Витька, небось, боится.
Такая речь летит быстрее ветра.
Был оскорблён посёлок и шпана
открыто предъявила Стасу выбор –
в течение недели пусть сочтётся
за эти полоумные слова,
иначе сам ответит, а такая
предъява есть уже почти позор.
И я тогда спросил: «Где будет бойня?»
И Стас ответил: «Я его сначала
разделаю на людях, у пожарки,
а там посмотрим. Кистик, доскажи»
И Кистик мне сказал: «Мы здесь на равных.
Но пахнет керосином. Бог не фрайер.
Короче, так – ближайшую неделю
не вздумай оказаться рядом с ним»
И я тогда ответил: «Вот что, Кистик,
мы в понедельник с ним придём к пожарке
и будем с вами драться два на два,
и этим все отмажемся, в натуре»
«Дурак, придётся бить тебя серьёзно»
«Зачем серьёзно? Главное, до крови,
а у меня, ты знаешь, слабый нос –
слегка зацепишь, вот вам и кровянка.
Мне, главное, Витька потом прикрыть»
«Ему придётся чётко извиниться»
«Он извинится» «Ладно, по рукам».
Они стояли розоватой пеной
на гребне штормовой волны. И вышел
передо мной, как месяц из тумана
Витёк. И я сказал: «И ты, Витёк?»
И он сказал мне: «Ты, конечно, друг мне,
но ты не прав, и я здесь не со всеми,
и если бы сейчас ты извинился,
мы с Луговым бы дрались здесь сейчас,
но ты себя считаешь очень гордым,
а мне сказал, что мы пойдём к пожарке,
чтоб я пред Стасом, значит, извинялся!»
«Витёк, но там другое» «Не Витёк, блин,
а Витя, понял? Для тебя я Витя.
Ты ходишь к поселковым и зазнался.
Ты думаешь, они тебя прикроют.
Да кто они такие? В понедельник
Я Стаса твоего в посёлке вздрючу!»
«Витёк, я не пойду туда с тобой»
Да мне плевать! Со мной пойдёт Серёга
и Лёха, вот, пойдёт. Пойдёт Буканя!»
«Витёк, ты сбрендил» «Не Витёк, а Витя!»
И он ударил. Но не отошёл.
«Ты понял? Витя! Повтори!» «Да, Витя…»
«Вот то-то же! Я Стасу дам звезды,
а после расскажу ещё в посёлке,
как вы втроём пытались замутить
меня на трусость. Не боюсь я Стаса!
Ты понял, сука?» «Понял, Витя, да»
И он ударил снова. В переносец.
И кровь двумя ручьями потекла.
Два дня спустя, в прохладном коридоре
Металл цедил мне: «Дать бы тебе в морду,
да ты и так весь битый. Ну и дурни!
Беда не то, что вы мутили лажу,
не то, что всё равно бы прокололись –
все только посмеялись бы, и только,
в придумке этой был красивый понт.
Но в том беда, что вы не доиграли,
доверились какому-то мурзилке,
подставились по мелочи, как сявки;
всё учишь вас…»
«Металл, всё это я…»
«Не признавайся, дурень. Видишь, Кистик
молчит, и ты молчи. Всё бог рассудит.
А никому другому не сдавайся»
«Металл…»
«Заткнись, пока не получил!»
Они стояли беспризорной тенью.
Я запрокинул голову и солнце
меня прожгло, и кровь остановилась
и запеклась. И левый глаз заплыл.
«Давай, Шарап» Марат Шарапов, тихий
и самый безобидный в нашем классе,
промямлил: «Может, хватит, пацаны?»
Но Луговой его толкнул: «Да что ты,
увидел кровь, и сразу стало жалко?
Другие, значит, били за тебя,
а ты смотрел и всё? Так не пойдёт.
Давай, ударь его, хотя б легонько»
И Луговой ко мне его толкнул.
С Шарапом года три назад мы дрались,
ещё совсем мальцами, классе в пятом,
и я тогда избил его жестоко,
но было это всё-таки давно,
давно настолько, что теперь расплата
казалась мне естественной – к Шарапу
я не питал ни злости, ни презренья,
и был готов, что получу сполна.
Но вот ведь как бывает, тихий парень,
вдруг повернулся, встал со мною рядом
и рявкнул, как рычат собаки: «Хватит!»
И я тогда сказал: «Да что ты, нет,
не надо мне заступника такого,
Когда ты шёл сюда, о чём ты думал?
И вот теперь боишься замараться?»
Я говорил, а сам ребячьи слёзы
давил в себе – я не забыл Шарапу,
что, может быть, меня лишь он и спас,
от ненависти и тщеты тщедушной,
от этой жажды, жажды высшей власти,
таких, как сам, прощать или казнить.
Два дня спустя, в прохладном коридоре
я говорил Металлу: «Мне Шарапа
отмазать надо» Кистик встрял: «В натуре,
его никто не тронет» Но Металл
сказал ему: «Дурак ты, право, Кистик,
его отмазать надо, а не трогать,
чтоб не склевали после пацана.
Короче, так – пошлёшь его за пивом,
как следует пошлёшь, с пинком и громко,
но не сюда, в стекляшку, а в посёлок,
и не за «жигулёвским» – за «янтарным»,
а там уже рассудят эту фишку
и тормознут его до темноты».
Они стояли сциллой и харибдой,
эпикурейской горсткой самураев,
забытыми презрительно богами,
персидской тьмой, немецкой полутьмой.
И вышел Саня-Немец, второгодник
и двоечник, и тугодум отпетый,
и так сказал: «Ну, дайте, что ли, я
и за себя, и за Шарапа тресну»
И треснул, будто сплюнул, будто этим
ему уж надоело заниматься
который день подряд, и снова треснул,
почти уже приятельски, и так
сказал затем: «Фигня всё это, братцы,
на гордых воду возят, а не бьют их…
Вот как-нибудь твою поймаю Светку
и на скамейке где-нибудь отжарю!»
И Луговой тогда его схватил
за ухо и сказал: «Придурок, Немец,
при чём здесь Светка? Кто сказал, что Светка
его девчонка?! Светка не при чём здесь!
Пошёл отсюда, немец, идиот!»
И я тогда беспечно рассмеялся,
я рассмеялся громко и надменно
над грубо раскрывающейся сутью.
А Света здесь и вправду ни при чём.
Сейчас, спустя лет двадцать с лишним,
в себе так толком и не разобравшись,
одно могу сказать определённо,
что Светка здесь и вправду ни при чём.
Я был в неё влюблён, и это правда,
но видит бог – безмолвно, безнадежно,
ни разу с ней и словом не коснувшись.
Вот так бывает в юности: вся юность
отравлена холодным светом той,
в чьё существо и до сих пор не веришь.
Я был бы счастлив за неё вступиться,
но не было во мне такого права.
Я был в неё влюблён, но повторяю,
что Светка здесь и вправду ни при чём.
Спустя два дня, в прохладном коридоре
Рыжов лежал ничком, сопя и корчась,
и Слон его пинал в лицо ногами,
и Кистик говорил ему: «Не верю,
ты гладиатор, или мамкин сын?
А ну, Буканя, покажи, как надо»
Буканя бил Слона. И остальные
смотрели, замерев глухим рядком.
И подходил физрук к нам: «Прекратите!»
Но на него Металл не вёл и бровью,
и серый пепел стряхивал под ноги,
и глядя на побоище, зевал.
Физрук прекрасно понимал, что слушать
его никто не будет, но прилежно
к нам подходил, прося нас «прекратить»
Металл сказал мне: «Скучно это видеть»
И он достал потрёпанную книжку
с названием коротким «Мартин Идеен»
и с середины принялся читать.
Я слышал, каждый вечер под подушку
он выкидуху и вот эту книжку
кладёт. За этот понт его высокий
я многое готов ему простить.
Буканя бил Слона, потом Рыжова,
потом Рыжов их бил, весь пол в крови был,
но Кистик всё их стравливал занудно,
и остальным приказывал смотреть.
Пришла Маринка: «Всё, ребята, хватит.
Металл, там завуч вызвала…»
«Марина,
не лезь, куда не следует, ты видишь –
они дерутся, мы не при делах»
Металл чего-то ждал. И я всё понял,
когда увидел в коридоре Светку,
и я оцепенел: её послали
в наивной вере что-то изменить.
И Светка подошла, и мне сказала,
не глядя мне в глаза: «Ребята, хватит»
Все напряглись. И даже у Металла
от книги оторвался жёсткий взгляд.
Я побледнел в тоске невыносимой.
Моя любовь, о, как ты беззащитна!
Все знают о моей любви бесправной,
и в школе, и в посёлке, и, быть может,
уже весь мир смеётся надо мной.
И я сказал: «Чего ты хочешь, Света?
Я не совсем чего-то понимаю…»
И Светка ничего не отвечала,
куда-то глядя мимо нас, в окно.
И Кистик обернулся на Металла,
и тот сказал: «Всё, Кистик, надоело,
пускай пойдут, умоются, чтоб чисто
всё было через пять минут. Уходим,
пусть Стас возьмёт с собою фрайерка».
Они стояли облаками пота,
как шлюхи у разбитого корыта,
как твари, обратившиеся в тварей,
и не смотрели больше на меня.
Я слышал, как звенели над помойкой
зелёные жуки. И Костя-Птенчик
меня, за плечи взяв, увёл с собой.
Спустя три года, в горвоенкомате,
обритые под ноль, мы призывались –
он, вроде бы, в Афган, а я, конечно,
в стройбат, под Красноярск, но суть не в этом.
Он говорил мне: «Я почти десантник,
а ты теперь и спать с лопатой будешь,
и кто из нас покруче будет, а?»
И я ему цедил: «Дурак ты, Птенчик,
как был безмозглый Птенчик, так и будешь»
И он садился в маленький автобус
со всеми вместе. И кричал: «Покеда!»
И я кричал в ответ ему: «Пока!».
III. Стихотворение, посвящённое Светке П., написанное в тот день,
когда автору стало окончательно ясно, что изменить ничего
нельзя, и он остался этим доволен.
вторая попытка не стоит того
что ты второпях урвёшь
в ночи свернувшейся как молоко
прохладной как ломаный грош
в пути драгоценный урок немал
хватило б на сладкий сон
что боги внимали и цербер дремал
и рифмами брал харон
приду и за руку тебя возьму
где б ты ни была и ты
надкусишь меня как в саду полутьму
надкусывают цветы
приду и скажу дорогая идём
и ты не ответишь нет
ты просто пойдёшь как идёт столбом
объятый луною свет
и я обернусь и тогда слепя
растает твоя рука
и рядом увижу я только себя
как труп своего врага
2001
Отзывы
Сорокин Владимир07.03.2026
Хоть и не гекзаметр, но всё же - гнев богиня, воспой Ахиллеса)
Здоровское, чё там.
