Тишина

Здесь становится тесно от сказанных слов,

и шёпот душ становится громче шторма. Кто-то вспоминает, как кланялся закату,

собирал волны, как почтовые марки,

перечисляет вслух все оттенки пурпурного, алого и бирюзового,

будто в этом списке обязательно есть пропуск обратно,

или достаточное число эпитетов, способных вернуть ощущение ключей в кармане.

Здесь многие шепчут о море, о кухонной ссоре пятилетней давности,

о недописанном, недопетом, недоделанном...

И этот шёпот нарастает тяжестью свинцового шторма.

 

Кто-то вслух произносит имя,

которому обещал написать «как-нибудь»,

и это имя падает, как якорь,

пробивая облако до самого дна тишины моря.

Здесь есть и те, кто хочет быть первым, и согбенными метафорами

красноречиво затыкает рты всем остальным,

хотя прекрасно знает, что здесь всегда вызывают по имени в порядке убывания гордыни.

И те, кто первые, конечно, идут последними,

но тащат титулы, регалии, цитаты,

пытаясь пронести багаж через узкую дверь,

словно от этого зависит приговор.

Кто-то интересуется скамьями с подушками для избранных,

где время сжато до точки, а точка — это взгляд,

в котором видишь только себя.

Архангел Михаил потирает виски длинными пальцами

и говорит, не повышая голоса:

«Граждане вновь представившиеся,

хватит шептаться о частных видах на вечность,

о фронтальных закатах из окон рая

и индивидуальных скамьях с золотыми подлокотниками.

У Господа и без вас миллионы неразобранных «почему».

Михаил складывает тишину, словно меч в ножны:

«Пожалейте Создателя, Он и так по горло

в вашей свободе воли. Попробуйте, — говорит он мягче, —

поговорить не о том, как красиво уходило солнце,

а о том, как нелепо уходили вы:

в дверь, в молчание, в работу до ночи,

в привычку не перезванивать.

В раю становится тесно от несказанных слов,

они уже поднимаются лёгким паром над головами,

где ещё недавно были нимбы из солнечных бликов.

А кто будет слишком шумен

в этом длинном коридоре до Суда, —

того могу отправить обратно кошкой или котом».

Он на мгновение улыбается устало,

и эта улыбка режет воздух тоньше, чем лезвие меча:

«Философия здесь проста, как кошачий зевок: ты либо умеешь быть тишиной,

либо возвращаешься вниз

учиться слушать шорох собственных шагов

по деревянному полу своего временного жилища.

И, может быть, в следующей жизни

ты просто будешь мурлыкать в темноте,

и кто-то, гладя тебя, внезапно поймёт:

быть последним у Его ног — значит наконец прийти, а не блистать в очереди».