Заяц
На полке, в музее, пылится заяц старый.
С разодранным ухом, со взглядом усталым.
Кто-то да знает, что он — очевидец,
Что он был на войне. А сейчас сидит рядом…
Простой треугольник промокшей бумаги,
Где карандаш — «Я живой, наступаем!»
Время смертей и высокой отваги.
И дата стоит — сорок первый… Тот самый
Это пора, когда всё запылало…
И сколько прошло. Теперь это картинка.
В углу фотографии женщина встала,
Мужчина в шинели, а в центре — малышка.
Девчушка, что слёзы тем зайцем утёрла,
Запрятала в плюш свои детские страхи,
Когда подкралась похоронка злодейски,
Стуча во все двери, схватила за горло.
А следом за ней налетела бомбёжка,
И всех, кто любил и кто ждал, не осталось.
Лишь смерть шла по городу, как по погосту.
Под пеплом в руинах малышка осталась.
Тот самый ребенок под жуткой бомбёжкой
остался с тем зайцем в объятиях крепких.
Их позже найдут, разберут головёшки,
А заяц в пыли на вопросы ответит.
Да, заяц остался. Его отстирали
От слёз. И от запаха гари и дыма.
Но пятна остались, и соль крепко въелась.
И соль эта более неукротима.
Теперь он сидит за стеклом, он в музее,
Под стеклами — память - хранитель утраты.
А рядом простой треугольник желтеет,
который уже не придёт к адресату.
И всё, что он помнит — глаза той девчушки,
Что плакала в плюш, затаившись в углу.
И валенок детский, и хлеба горбушку,
И вечно увязшую в холоде мглу.
Ты спросишь меня: «И всё это о зайце?»
А я не отвечу, к себе повлеку
Игрушку войны, посмотрю на страдальца:
На оторванный глаз, на заплату в боку.
Он помнит мольбы, что летели сквозь грохот
разрывов и вздохов гранат на ветру.
Он видел, как люди страдали, терпели,
Торили дорогу к победе, к добру.
А мы?
Мы проходим по краю,
Мы ищем в рутине покой.
А тот заяц сидит.
Он один.
Он продрог.
Он хранит ещё слёзы,
Что впитались в набивку навеки строкой.
Что ты ценишь теперь?
После этой судьбины?
Спроси у того, кто в музее сидит.
Ты спроси у него,
У молчащего зайца.
Что он, хоть и стиран,
под плюшем хранит?
От чего же глаза в том музее слезятся?
Вспомни, плакал когда ты? О чём, расскажи?
В тех руинах под бомбой ребёнок остался.
Он в памяти зайца. Под плюшем он жив.
Мы памяти пламя вовек не потушим.
Зайцу в детских руках не согреться.
Потому что на полке, под плюшем
Бьётся детское, рваное сердце.
