Колготки

Мама часто вспоминает, как было раньше. Лимонад настоящий, дружба настоящая, да и вообще жизнь была проще и лучше.

А я помню другое: осень девяносто второго, семичасовую очередь за колготками по талончику. Мне три года. И следующее утро в детском саду наступило инкубаторское: в коричневых колготках на детских неуклюжих ножках.

Помню клетчатое пальто с семилетним пробегом сестры, такого же ненавистного цвета, и колючие шерстяные носки, которые бабушка вязала оптом и укладывала штабелями на полках.

И ненавидела коричневый ковёр над моей кроватью. Он оставил без зарплаты, без новогоднего платья, но, видимо, был нужен. Я подросла и отомстила, когда выбивала из него клубни пыли, приговаривая: "Это тебе за испорченный праздник, за дни, когда вместо заварки мы заваривали в чайнике вишнёвые листья с мятой".

Помню сокращение мамы с работы, подобное математическому упрощению дроби, доводя до знаменателя, в котором остались с работой родственники начальства и приятели. Мама ушла в торговлю. Ездила по колхозным рынкам, несмотря на дожди, морозы. От мороза мамины руки становились такими же красными, как её диплом дошкольного воспитателя. И в тридцать лет она стала выглядеть на сорок, с длинным, потрепанным жизнью хвостиком.

Одним из немногих ярких воспоминаний был голубой "Запорожец", который мама не смела продавать после смерти отца. "Запорожец" был в плену моего коричневого детства, он мечтал выбраться и выбрать себе нового хозяина, но состарился и покрылся паутиной из ржавчины.

Возможно, если бы моё "раньше" наступило раньше, то для меня оно тоже было бы ярче и слаще.