Поэма «Границы вольности»
Поэма «Границы вольности»
Пролог: Глас степи
Не было.
Ни столбов верстовых,
ни межевых канав,
ни заборов.
Земля — как выдох,
ветрами ободранная.
Трава до небес,
ковыль — как седина времени,
заметая следы
тех, кто еще не родился,
и тех, кто уже не встанет.
Ветер был первым хозяином.
Он пел одним — о воле,
другим — о погибели.
Кони.
Вольные кони —
мышцы под тонкой кожей,
жилы, натянутые как струны.
Ни узды, ни седла, ни пути.
Только пьяная, звериная
радость бега без цели.
Люди — песчинки,
гонимые ветром.
Ибо законом были клыки.
Ибо правдой была сила в загривке.
Сильный рвал слабого,
слабый уходил в перекати-поле,
в прах, в небытие.
Красиво, как пожар.
Но горе тому,
кто родился без когтей.
Абсолютная воля — это не праздник.
Это когда нет защиты.
Это когда стоглазый бог хаоса
шепчет:
«Живи как умеешь. Или подыхай».
Прекрасна степь, как зверь,
но страшна свобода,
которая не знает границ,
потому что границ не знает
только смерть.
Глас степи гудит:
«Воля без предела —
это загон, загнанный внутрь тебя.
Это война всех против всех».
Так начиналась поэма о границах.
О том, как люди искали ограду для сада
среди бескрайних могил.
Часть первая. СТЕНА
(Закон как загон)
Глава 1. Строители
Из-за холмов явился Он.
Царь. Вождь.
Хозяин положения вещей.
Черный, как обгоревший столб.
Тень Его легла на ковыли —
тяжелая, чугунная, неподвижная.
— Довольно! — голос, как камнепад.
— Довольно шататься, как перекати-поле.
Я дам вам порядок.
Я выстрою вам предел.
Внутри будет тепло и сытно.
Люди молчали — привыкли гнуться.
В степи заскрежетали цепи.
Их везли на телегах,
тысячи согнанных со всей округи.
— Строй! — заорали надсмотрщики.
Глотки, прожженные злым вином:
— Строй! Не смотри на небо!
Бери камень! Клади камень!
Степь вспороли траншеями.
Курганы срыли под основание.
Бревна, тяжелые, пахнущие смолой,
росли в высоту, закрывая горизонт.
Камень били кувалдами,
вгоняя в тело степи,
как гвозди в гробовую крышу.
Плети взвивались змеями,
оставляя на спинах кровавые полосы —
клейма нового мира.
Людей сгоняли, как скот.
Скот загоняли в загоны,
чтоб знал свое место у корыта.
Люди забывали имена —
становились
Строитель номер пять,
Носильщик номер двести,
Убитый номер безымянный.
Стена росла.
Зубастая, серая, глухая.
Она жрала простор.
Она жрала солнце.
Она отрезала небо от земли.
А Он, Царь, стоял на холме
и смотрел, как рабы вколачивают в степь Его волю.
— Хорошо, — сказал Он.
— Теперь хаос окоченеет в этих стенах.
И ветер завыл за стеною,
обиженно, зло, бессильно.
И люди внутри прижались к холодным камням,
поняв: выбора нет.
Степь кончилась.
Начался загон.
Глава 2. Жизнь внутри
Стена сомкнулась.
Последний камень лег в последний паз,
как крышка гроба на веки.
Стало тихо.
Не слышно волков, врагов, ветра.
Внутри наступил порядок.
Улицы ровные, как струны.
Дома одинаковые, как овцы в отаре.
Амбары полны зерна.
Люди ели досыта.
Дети не знали, что такое голод.
Старики грели кости у печей и хвалили Власть.
Только одного не заметили сразу.
Неба не стало.
Стена съела небо.
Оставила клочок серого сверху.
Горизонт пропал.
Куда ни глянь — везде стена.
Камень слева, справа, впереди и сзади.
Дети рождались уже внутри.
Они не видели степи.
Для них мир кончался у стены,
и небо было плоским, как потолок в бараке.
А еще — имена пропали.
Раньше в степи кричали: Сокол! Волк! Ветка!
Теперь надсмотрщики ходили с досками и книгами.
— Ты! Как звать?
Мальчик молчал.
— Будешь номер семьсот три.
Скотник № 703.
Женщина у колодца:
— Вдова. Муж убили.
— Номер мужа?
— Триста пять.
— Ты — вдова № 300-пять.
И пошли по загону не люди, а номера.
Пастух № 73. Доярка № 208. Сторож № 154.
Номера любили, рожали, умирали.
На могилах ставили цифры, выжженные на досках.
Сначала было легко.
Сытость усыпляет память.
Но однажды вечером старый чабан заплакал.
— Внучек, подойди. Приложись ухом к стене.
Мальчик прижался щекой к холодному камню.
И услышал. Глухо. Далеко.
Там, за стеной, что-то дышало. Звало.
— Ветер, — прошептал старик.
— Вольный ветер. Он там ходит. А мы тут сидим.
И мальчик № 703 впервые почувствовал:
стена не греет, а давит.
Хлеб во рту пресный.
Небо над головой — фальшивое, каменное.
Той ночью многие не спали.
Слушали, как за стеной вздыхает степь.
А утром надсмотрщики стукнули палками:
— Подъем! Скотник № 703! Пастух № 73!
Работать! Чтоб не думали! Чтоб не слушали!
Но в глазах у многих уже мерцало
что-то дикое, степное,
не вытравленное никаким порядком.
Тоска по воле поднималась изнутри,
как трава сквозь камень.
Глава 3. Бунт у ворот
Тоска росла.
Она просачивалась сквозь стены,
ступала в висках по ночам,
шептала голосами умерших.
— Там — воздух! Там — ветер!
Здесь — каменный мешок!
Здесь — смерть при жизни!
И нашелся один.
Кузнец. Без номера. Звали по-старому — Степан.
— Ломать будем. Ночью. Кто со мной?
Ночь упала на загон, черная, безлунная.
Люди крались к воротам с ломами, топорами.
Засов — в руку толщиной, крепкий, как вечность.
— Навались! — прохрипел Степан.
Сто человек. Двести. Пятьсот.
Всем миром, всей накопленной злобой.
Засов застонал, скрипнул, начал поддаваться.
И в это время сверху упал свет.
Факелы. Сотни факелов.
Они пригвоздили людей к земле.
— Бунт! Стража! Руби!
Стража посыпалась со стен.
Не люди — чудовища в железных масках,
с мечами, с плетьми, в которые вплетена проволока.
Первый удар пришелся по Степану.
Плеть разорвала щеку до уха.
Он упал на колени, но засмеялся:
— Бейте! Все равно мы уже вышли!
Стража вошла в толпу, как коса в траву.
Мечи описывали дуги.
Плети вырывали глаза, сдирали кожу.
Люди падали штабелями.
Матери закрывали детей собой —
их рубили вместе с детьми.
К утру все стихло.
У ворот остались лужи — не дождя, а крови.
Степана повесили на воротах.
Сначала резали ремни из спины при народе,
чтобы все запомнили.
Он висел три дня. Ворона сидела на плече
и выклевывала глаза, не торопясь, смакуя.
Власть вышла на стену.
Царь говорил тихо, но каждое слово вколачивалось в мозг:
— Вот он, ваш закон. Закон — это стена.
Закон — это плеть. Закон — это петля.
Воля — это Степан. Воля — это вороны в глазах.
Закон — это когда вы знаете свое место
и не дышите лишний раз.
Толпа молчала. Толпа смотрела в землю.
Толпа всасывала в себя ужас навсегда.
И в этот день каждый понял:
Закон — не защита. Закон — это загон,
из которого нет выхода.
Стены этой тюрьмы не сломать,
потому что они уже внутри.
Внутри головы. Внутри сердца. Внутри страха.
Ворота заварили навечно,
заложили камнями изнутри.
Внутри остались номера:
Скотник № 703, Пастух № 73, Вдова № 300-пять.
И номер без имени над воротами — Степан,
который никогда уже не позовет.
Часть вторая. ЗОВ СТЕПИ
(Жизнь без закона)
Глава 4. Побег
Ночью шестеро подползли к водостоку.
Дыра под стену, под фундамент,
под весь каменный вес порядка.
Первый нырнул в черноту.
Земля сыпалась за воротник.
Крысы шуршали под боком.
Второй. Третий. Четвертый. Пятый. Шестой.
И вдруг — воздух!
Рваный, хлесткий, пахнущий полынью до судороги.
Степь!
Она ударила в лицо, опрокинула навзничь,
вдавила в траву и накрыла небом!
Настоящим, бескрайним, дырявым от звезд!
— Бежим!
Ноги сами понесли.
Трава хлестала по коленям.
Ветер врывался в легкие, выворачивал душу.
— Свобода! — орал бывший № 703.
— Сво-бо-да!
Эхо катилось по степи, спотыкалось о курганы,
взлетало к звездам и падало обратно смехом.
Впервые за много лет — смех!
Они упали в траву на рассвете.
Далеко-далеко на горизонте темнела полоска.
Тонкая, как волосок. Тюрьма.
— Не вернемся. Лучше сдохнуть в степи.
День был пьяным от простора.
Вечером наткнулись на табун диких коней.
— Наши братья. Тоже без номера.
Ночь. Костер. Звезды висели низко.
— Спой. Кто помнит песни?
Никто не помнил. В загоне песни забыли.
Тогда старший завыл на луну, как воют волки.
И все подхватили — выли, кричали,
выплескивая годы молчания.
А утром проснулись и поняли:
свобода — это пустота.
Нет стен, но нет крыши.
Нет надсмотрщиков, но нет хлеба.
Нет номеров, но нет имени.
Степь шумела им вслед.
Но в шуме этом слышался другой голос:
— Свободны? Теперь вы — добыча.
Теперь вы — никто и ничьи.
Глава 5. Оборотная сторона воли
Шли три дня.
Трава кормила, вода поила.
На четвертый день кончилось все.
Увидели дым. Стойбище у реки.
Шатры, костры, люди.
— Свои! Накормят!
Из стойбища смотрели волками.
Взгляды скользили по тощим телам,
прикидывали, взвешивали, ценили.
— Вольные? А жрать есть чего?
— Нету. Примите. Отработаем.
Похлебку дали.
А ночью пришли трое с ножами.
— Шмотки на выход.
— Какие шмотки? Нету шмоток.
— Ложки. Ножи. Обувь. Ремни. Давай.
Старший встал, загородил своих:
— Мы ж свои! Из одного загона!
— Здесь людей нету. Здесь — степь.
Кто сильней, тот и прав. Давай ремень,
пока кишки не выпустил.
Удар в висок. Старший рухнул в золу, затих.
Молодого достали ножом — по руке,
чтоб не лез, чтоб знал свое место в степи.
Забрали все и ушли.
Утром старший не встал.
Зарыли у реки. Без креста, без имени.
Просто бугорок свежей глины,
и ветер слизывает с него пыль.
Пошли дальше.
За день встретили троих у дохлой лошади.
Кровь текла по рукам, по траве.
— Садись. Жри.
Наелись. Один сказал, не глядя в костер:
— Завтра уходите. Лишние рты не нужны.
Здесь закон один: у кого нож — тот и прав.
У кого клыки — тот и человек.
Степь не мамка. Степь — экзамен.
Кто не сдал — удобрение для травы.
Ночью спали в обнимку с ножами.
А наутро встретили Волка.
Он вышел из травы, серый, огромный,
сел напротив и заговорил — не вслух, внутри:
Ты беззащитен. Ни когтей, ни клыков.
Ты думал, степь — твоя? Степь жрет слабых.
Здесь закон один — мои клыки.
Ты сбежал от стены. А степь — это стена наоборот.
Там давили камнем. Здесь сожрут живьем.
Волк растворился в траве.
Молодой стоял и дрожал — не от холода,
от понимания.
Абсолютная воля — это ад,
где каждый хищник, где каждый жертва,
где кровь на траве не смывается,
становится новым законом —
законом клыка, законом ножа.
Оглянулся назад.
Там, далеко, темнела полоска. Стена.
Там было душно, там были номера.
Но там не жрали друг друга за миску похлебки.
Там был порядок. Пусть жестокий, но порядок.
Здесь — только степь, только кровь,
только вечный бой всех против всех.
— Куда идти?
Молодой посмотрел на восток.
Солнце вставало, красное, как пролитая кровь.
— Не знаю. Знаю только: возвращаться нельзя.
Пошли дальше, сжимая в руках ржавые ножи —
единственный закон, который признает степь.
Глава 6. Тоска по стене
Степь стала белой, злой, бесконечной, как смерть.
Метель пришла отовсюду.
Ветер сдирал кожу с лица невидимыми ножами.
Снег залеплял глаза, рот, легкие.
Герой брел один.
Товарищи отстали. Сначала один сел под курганом —
к утру стал братской могилой.
Потом второй замерз на ходу.
Третий пропал в белой мгле.
Остался один.
Мысли лезли в голову, как змеи в нору.
Мысли о стене.
Вот она, серая, высокая. За ней — тепло.
Вспомнил: казарма, печь, жар столбом.
— Не надо! Это загон! Это тюрьма!
Но память тащила другое:
дети у печки. Девочка № 809 греет руки.
Она не видела горизонта, но не мерзла никогда.
Мать месит тесто. Лампа коптит. Хлеб пахнет так,
что слюна заливает горло.
— Там было есть! Там был хлеб!
А здесь — снег. Снег и пустота.
Руки разжались, уронили нож в белую бездну.
— Всё. Конец.
Но перед тем как лечь, он закричал:
— Загон? Там стена! Там номера!
А здесь? Здесь смерть! Здесь закон клыка!
Где правда?!
И задал главный вопрос:
— Загон ли тот, где дети не умирают с голоду?!
Где есть крыша над головой?!
Где можно не бояться, что ночью придут с ножом?!
Может, загон — это и есть дом?
Может, стена — это защита?
Может, номера — это цена за то, чтобы жить,
а не дохнуть в степи?
Он лежал и смотрел в небо.
Сквозь снег, сквозь ветер он видел стену.
И в стене светилось окно. Маленькое, теплое.
— Глупый человек. Свобода без хлеба — смерть.
Свобода без крыши — смерть.
Истина проста:
не важно, как назвать — загон, стена, тюрьма.
Важно, есть ли внутри огонь.
Там, в загоне, жили. Пусть плохо, под номером — жили.
Здесь, на воле, умирали. Красиво, но умирали.
Последнее, что он увидел, —
лицо старика-чабана, который плакал у стены.
И голос старика:
«Волю надо построить, как дом. А без очага воля —
лишь смерть, отсроченная на миг».
Метель выла. Снег укрывал его белым одеялом.
В глазах застыл вопрос,
на который каждый должен ответить сам:
«Загон ли тот, где дети не умирают с голоду?»
Степь молчала. Стена молчала.
Только ветер гулял между ними —
вечный, ничей, холодный ветер.
Часть третья. МЕРА ВЕЩЕЙ
(Поиск компромисса)
Глава 7. Старец у костра
Очнулся не от боли — от тепла.
Надо мной — небо, звездное, огромное.
И костер. Маленький, но живой.
— Пей, — сказал голос.
Рядом сидел Старец.
Кожа — пергамент, глаза — два уголька,
тлеющих изнутри.
— Ты долго лежал. Я шел мимо, выкопал, отогрел.
Сижу, жду, когда спросишь о главном.
— О чем?
— Ты из-за стены. Уже понял: степь не мать, а мачеха.
Ищешь третье. То, что не давит, но и не жрет.
— Кто ты? Почему ты жив в степи один?
Старец усмехнулся:
— Я не вольный. Я свободный. Чувствуешь разницу?
Вольный — тот, кто сбежал от стены.
Он рвет путы, но становится зверем,
потому что в степи зверем быть выгоднее.
А свободный носит закон в себе.
Он строит свою стену.
Не давящую, не глухую,
а прозрачную, как воздух.
— Стену и ограду не путай.
С виду похожи. И там, и там — камни.
Но суть разная.
Стена давит. Она строится, чтоб не выпускать.
Она крадет горизонт, душит душу.
За стеной человек — скот.
Сытый, безопасный, но скот.
За него думает стена.
А ограда стоит вокруг сада.
Не для того, чтоб сад не вышел,
а для того, чтоб звери не влезли.
Ограда не прячет небо.
Сквозь нее видно горизонт.
Внутри — сад. Дом. Дети. Мир.
Стена держится на страже.
Ограда — на договоре.
Стену строят рабы под кнутом.
Ограду ставят свободные своими руками.
Закон — он и есть такая ограда.
Если он справедлив, если принят всеми,
если не давит, а защищает, —
он не загон. Он — условие свободы.
А если закон несправедлив? — спросил я.
— Тогда его меняют. Не ломают до основанья,
не уходят в степь умирать,
а перестраивают камень за камнем,
чтоб стена снова стала оградой.
Ты думал, свобода — отсутствие стен?
Нет. Свобода — право строить стены самому
И право открывать ворота.
Старец начертил углем на земле две линии:
— Вот стена. Замкнутый круг. Ни входа, ни выхода.
А вот ограда. Вот сад. Вот дом. Вот ворота.
Дорога к другим садам, к другим людям.
Выбирай. Ты понял: степь — смерть, стена — тюрьма.
Осталось понять: можно построить сад.
— Как? С чего начать?
— С себя. Выстрой ограду внутри.
Чтоб звери твои не вырвались наружу.
Чтоб жадность, злость, страх не растоптали сад в душе.
А потом ищи других, кто тоже строит.
Вместе легче. Вместе можно такой сад разбить,
что на всю степь хватит тени.
Он исчез в утреннем свете.
Только угли остывшие, только в груди новое понимание:
Стена и ограда — не в камне. В нас.
В каждом, кто выбирает:
давить или защищать? запирать или открывать?
Я пошел на восток. Там, за горизонтом,
можно попробовать построить сад.
---
Глава 8. Город Солнца
Шел долго. А потом степь кончилась — не обрывом,
а светом. Стены. Но не серые, глухие,
а белые, живые. По ним вился виноград,
птицы пели, будто это ограда сада.
Ворота настежь. Надпись на камне:
«Входящий, помни: ты — человек.
Здесь не судят по номеру. Здесь судят по делу».
Внутри был мир.
Каждый дом не похож на соседний, у каждого сад свой.
Рынок шумел — не драка, а разговор:
— Почём яблоки? — Рыбу давай. — Ловил сам? — Сам.
Менялись без обмана: если обманешь — завтра не подойдут.
Храм с открытыми дверями — входи, кто хочет.
Дома, у каждого сад.
Прохожий не стражник, не нумератор —
просто человек с хлебом в сумке.
— Откуда? — Из-за стены. — Беглый? Не бойся.
У нас смотрят в будущее. Идем, покажу главное.
На площади посредине — камень. А на камне — Весы.
Огромные, из бронзы, чаши как два озера.
— Суд. Наша главная постройка.
Без суда человек — зверь. А с судом — человек.
Вокруг камня собрались люди — старики, женщины,
те, кто свободен от дел.
А перед ними — вор. Молодой, руки за спиной держит сам.
— Что взял? — Хлеб. У булочника. С голодухи.
Булочник вышел: — Десять буханок. Мне семью кормить.
Старый положил на левую чашу камень — за кражу.
На правую — кусок хлеба — за голод.
Левая перетянула.
— Украл. Значит, отвечай.
Но старый подошел к вору, заглянул в глаза:
— Работать умеешь? — Камни тесать, стены класть.
— Будешь три месяца булочнику помогать.
За хлеб отработаешь. А булочник тебя кормить будет.
Вор заплакал. Впервые с ним говорили, как с человеком.
— Почему не в яму? — спросил я.
— Вор, но сначала человек. Мы не звери, чтоб за хлеб убивать.
Мы сУдим по правде. Закон у нас — не плеть, не клетка, а мера.
Мера вещей, мера поступков, мера человечности.
Закон — не враг, закон — договор.
Мы сами его создали, сами блюдем. Если несправедлив — собираемся и меняем.
Я обвел глазами город.
Стены белые, в зелени. Внутри — сад, не тюрьма.
Люди, не номера. Весы, не плеть.
— Как зовется это место?
— Город Солнца. Потому что внутри всегда солнце.
Потому что закон здесь — не тьма, а свет.
Не загон, а ограда. Не тюрьма, а дом.
Я опустился на колени и заплакал — от счастья.
Потому что видел своими глазами: можно!
Можно жить без стены, которая давит,
без степи, которая жрет.
Можно — по-человечески.
Ко мне подошли, протянули руки:
— Вставай. Ты дома. Ты среди своих.
Имя есть?
— Есть. Человек. Просто человек.
Глава 9. Примирение с собой
Ночь. Город Солнца спит.
Я сижу у окна, смотрю на звезды.
И память приходит — тихая, светлая.
Детство в загоне.
Мать. Лица не помню, а руки помню —
шершавые, теплые, пахнущие тестом.
— Не плачь, — шептала. — За стеной волки, холод, смерть.
А здесь — дом, тепло, я.
Отец. Он строил стену всю жизнь.
— Пап, зачем ты строишь стену? Она же не пускает наружу.
— Она не пускает внутрь, — ответил он.
— Зверей не пускает. Врагов. Горе.
Потом был побег. Потом степь.
Потом метель и смерть товарищей,
и волк с горящими глазами,
и правда, страшнее любой стены.
И Город Солнца. И Весы. И суд, где вора не казнят.
Я сижу и думаю: что же я понял?
Закон. Слово, которое я ненавидел.
Теперь я вижу: закон — это не стена, что давит,
и не степь, что жрет.
Закон — это ограда. Но не снаружи, а внутри.
Мы носим в себе степь — дикую, злую,
где воет зверь, где жажда власти.
Мы носим в себе стену — рабскую, трусливую,
что шепчет: молчи, будь как все, стань номером.
И только тот человек, кто может в себе построить ограду.
Чтоб зверя внутри удержать.
Чтоб, когда злость подступает, сказать: стоп.
Я человек. Я не имею права.
Закон — это инструмент.
Им можно построить тюрьму, им можно построить сад.
Всё зависит от того, кто держит инструмент.
Если внутри сад — закон становится справедливостью, домом.
Я встаю, подхожу к стене комнаты.
Простой, беленой, домашней.
— Здравствуй, стена. Ты не враг. Ты дом.
Прости, что ненавидел. Теперь понимаю.
Закон — это загон. Но загон не для людей,
а для зла, которое в людях.
Клетка для зверя, что спит в каждом из нас.
Стена, не пускающая тьму наружу.
Закон — это ограда вокруг сада.
А сад — это душа, совесть, любовь.
Всё, что делает человека человеком.
Я закрываю глаза. Впервые за долгие годы
мне не снится ни стена, ни степь, ни кровь.
Мне снится сад. Огромный, цветущий,
где вместо деревьев — люди, а вместо плодов — правда.
Эпилог: Возвращение строителя
Прошли года. Или дни? В Городе Солнца время течет иначе.
Но однажды я понял: пора.
Там, за горизонтом, остались мои.
Те, с кем я рос в загоне. Те, кто не дошел, не понял.
Я попрощался. Весы качнулись мне вслед.
— Возвращайся, если не сладишь, — крикнул булочник.
Дорога назад была короче.
Степь встретила настороженно, но не враждебно.
Волки обходили стороной.
Вольные с ножами не тронули — чуяли вестника.
А потом показалась стена.
Серая, глухая, мертвая.
Но за ней дышали люди.
Я слышал их надежду, спрятанную под спудом страха.
— Эй! Люди! Я вернулся! Я принес!
Ворота приоткрылись. Глаз щурился, узнавал.
— Ты? Тот, что ушел? Зачем вернулся?
— Строить.
Внутри все было по-прежнему.
Улицы-струны, дома-бараки, люди-номера.
Царь сидел на холме — еще чернее, еще тяжелее.
— Зачем вернулся? — Строить. — Тюрьму ломать?
— Нет. Окна пробивать.
И я начал.
Первый камень вынул сам.
В самом глухом, мертвом месте пробил отверстие
величиной в ладонь.
Свет хлынул внутрь. Тонкий, робкий, но свет.
Люди шарахнулись: — Закрой! Темноту верни!
Но один мальчик, номер еще не получивший,
протянул руку, поймал луч в ладошку и засмеялся.
Впервые в загоне кто-то смеялся от удивления перед красотой.
— Еще! Хочу еще солнца!
И люди, робко, боясь привычки, начали помогать.
Мы пробивали окна день за днем.
Стена становилась решетом, дырявым, живым.
Внутрь лился свет, ветер, степь — но уже не звериная,
а далекая, манящая, красивая.
А потом прорубили ворота — новые, маленькие, сбоку,
для тех, кто хочет выйти и вернуться.
Царь смотрел с холма и не мешал.
Он понял: это не бунт. Это строительство.
А строить он не умел.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь сад.
Я посадил сад у подножия стены.
В том месте, где лилась кровь бунтарей,
где висел Степан и вороны клевали его глаза.
Земля была черной от крови, от пота, от слез.
Я бросил семена из Города Солнца.
И вырос сад.
Сквозь камень, сквозь соль, сквозь память о крови.
Яблони зацвели белым, вишни налились соком,
красным, как та кровь, но живым, сладким.
Дети бегали по траве босиком.
Старики собирались у стены вечером,
смотрели на сад, на окна, на закат,
и глаза их начинали светиться надеждой.
Однажды подошел тот самый мальчик.
— Дядя, а это навсегда? Сад? Окна?
— Если будете поливать. Если будете беречь. Если будете помнить.
— А стена?
— Останется. Но теперь она не тюрьма, а память.
Напоминание о том, что было. И защита от того, что может вернуться.
— А закон?
— Закон — это сад. Это окна. Это ворота,
которые ты открываешь сам, когда хочешь выйти,
и закрываешь, когда хочешь спокойствия.
Мальчик помолчал, потом спросил:
— А я вырасту — что мне делать? Стену ломать или сажать?
Я посмотрел на стену, на сад, на людей.
— Смотри. Вот камень. Вот молоток.
Молотком можно разбить голову ближнему.
Молотком можно построить храм.
Один инструмент. Разные руки. Разный выбор.
Закон — такой же инструмент.
Им можно загнать людей в загон, убить в них душу.
Им можно построить Город Солнца.
Что выберешь ты?
Мальчик посмотрел на сад, на яблоки, налитые солнцем.
— Буду строить. Буду сажать. Буду открывать окна.
***
Вечер. Я сижу у стены.
Та самая стена, что душила меня в детстве,
теперь стоит тихая, седая, древняя.
В ней окна. В них горит свет. В них видны звезды.
У стены сад цветет и плодоносит.
Человек всегда выбирает.
Можно выбрать стену — глухую, мертвую.
Построить концлагерь и гордиться порядком.
Можно выбрать степь — дикую, злую.
Сорвать ограды, выпустить зверей, умереть красиво.
А можно выбрать сад.
Третье. Трудное. Хрупкое.
То, что требует работы каждый день,
поливки, заботы, терпения, любви.
Сад у стены. Стена, ставшая оградой.
Окна, соединившие внутри и снаружи.
Ворота, открытые для друзей и закрытые для врагов.
Закон — это инструмент.
В руках палача — орудие казни.
В руках строителя — орудие творения.
Каждый сам решает, кем ему быть:
палачом или строителем,
зверем или садовником,
рабом стены или хозяином сада.
Я подхожу к стене, кладу руку на теплый камень.
— Спасибо. Ты была тюрьмой. Ты стала домом.
Ты была загоном. Ты стала оградой.
Ты была смертью. Ты стала жизнью.
Не ты изменилась. Мы изменились.
Люди. Те, кто внутри. Те, кто выбрал сад.
Утром придет новый день.
Придут люди к Весам, дети к саду, старики на скамейки.
Придет мальчик с вопросом: «А сегодня что будем строить?»
Я отвечу: «Сегодня будем жить.
Просто жить. По-человечески.
С законом, который не давит, а защищает.
С законом, который не загон, а ограда.
С законом, который мы сами выбрали,
сами построили, сами бережем.
Потому что нет другого пути.
Или — загон. Или — степь. Или — сад.
Я выбрал сад».
КОНЕЦ ПОЭМЫ
