Сердце её стучало быстрее, чем каблуки
***
Сердце её стучало быстрее, чем каблуки,
подступала щекотка в шее и отступала,
в этот момент она обронила красивое что-то — меня,
щекотка отступила, распустилась лилия,
началось наше время.
— Кто вы, — жертва или мошенник, — вам срочно нужно определиться,
духота в зале говорила со мной
выкрученным до визга микрофонным голосом,
не давала возможности подумать,
ничего не напоминала.
Вот ничего и не помню.
Всё моё существование — половина дыхания,
я стою на витрине чужого сердца,
демонстрирую то ли одноногость, то ли одинокость,
никуда не спешу и не успеваю.
Молча веду свой скудный дневник:
отпечаток на правой полке,
отпечаток на левой полке,
кратковременный прыжок под софиты,
из которого помню только сам страх,
цветы в студии и холодный провод на теле.
Вот меня кинули в авоську,
вот я выпала из авоськи,
вот меня подобрали и понесли.
И где-то там левая туфелька обретает голос.
Я вхожу чёрная в чулан,
обгоревшая, злая и одинокая —
я не смогла удержать дорогую сестру,
я не герой. Я обычная туфля,
у меня сон за спиной,
я не справилась, не удержалась каблуком,
сама еле осталась.
Наверное, плохо старалась.
В это время где-то скудела
авоська судьбы,
сыпались туфли, редела земля,
я просыпалась.
Я просыпалась, молчала,
земля подсыхала на точёном каблуке,
мне хотелось говорить от имени
несуществующей сестры и ветра,
получалось молчать.
Левая туфелька — всё, что осталось в сундуке из волшебных даров.
Почему-то та, которая осталась в сундуке, поёт о свободе,
а туфелька выпавшая — о традиции.
Босикомая правда никак не может обуться,
мыши никак не могут решить, за кого они,
истлевают ближние связи,
держат друг друга совсем незнакомые,
всё смешалось, я не помню, какая я туфелька,
я точно больше не Золушка
и я теперь не уйду.
