Epistola
Нравилось смотреть в твои прозрачные от слёз глаза и видеть в них отражение
собственной растерянности…
Нравилось видеть, как ты улыбаешься своим мыслям и верить в то,
что я послужил тому причиной…
Нравилось ощущать твои тонкие пальцы на своей ладони, когда ты готова была
уйти, но не могла двинуться с места…
Нравилось думать о том, что в твоём параллельном мире есть, и возможно будет,
место для моего вдохновения…
Нравилось быть твоими нервными окончаниями между строк и в каждой напечатанной тобой букве…
Нравилось искать и находить в тебе всё, о чём было известно заранее
и о чём даже не имел никакого понятия…
Нравилось находиться рядом…
Мне нравилось...
После каждого телефонного неизменно ору в подушку.
Наполняю миску кошачьим кормом.
Подметаю полы. Мою посуду.
Делаю вид, что всё так и было:
ровно, стабильно.
И бестолково.
Ни звёздная карта на мониторе окна,
ни пятнистая мишень луны на мозаике убитого зеркала,
не заметят твоего присутствия.
Немой конфидент.
Разговорчивая тень...
Случайный гость
из лабиринта сотовой вселенной.
Это пассивное изуверство, наречённое трубадурами любовью,
поначалу оставляет борозды,
а затем вполне различимые,
слезоточивые шрамы.
На ладонях.
На сердце.
На изнанке всего, чем дорожил в детстве...
В том самом, где не могло быть рыцарей,
забытых в дремучих катакомбах,
или одарённых безумием колдуний,
плетущих из порванных кольчуг кружева.
Сдаваясь на милость искусителя,
мы неизбежно становимся теми,
кем всегда хочется быть на грани /эпох/
— между старостью и смертью,
между зрелостью и детством.
Становимся самими собой.
Не оглядываясь на будущее.
Не видя стоящее настоящее.
Повторяя словно молитву:
«Солнце моё, где же ты...»
