5-я корейская центурия

Проголодай три дня — на четвёртый украдёшь.

Корейская пословица

 

Родился в разорившемся роду,

лишённом примитивных преимуществ.

Хоть сделался сатире первым мужем,

на деле — отдалялся от смешного.

Описывал безудержный разгул,

мечтал, унюхав курицу, съесть ногу,

но молча поддавался голодовке.

Притушивали критики — раздул,

и строил до уходов город в доме.

 

Мой дед в начале века восставал,

пятой осадной армии — раздавлен.

Талдычил маме сызмальства: раз дали —

бери, но в оппозицию — ни шагу.

Ей спится предлагали — вот стакан! —

но тяга с диссидентами нажраться

угасла, не родив огня при этом.

Есть способ уцелеть на островах —

прикинуться бродягою "с приветом".

 

Брыкался, но нелёгкая вела

подальше от семейного — за строчкой.

По юности носил с собой заточку,

но толком применять не приходилось.

Страдали лишь гибискус и ветла,

хотя и те нечасто, прихоть силы

умом овладевала крайне редко.

Гудят, что дух гуманности вертляв,

но сильно ограничен королевством.

 

Зимой таскался в грубых сапогах

(достались пресловутые от деда).

Жена была приличнее одета,

но так же далека от общей массы.

"Его не погасили, сам погас!"

состряпал эпитафию. Щипался

распутный век забитый кучей торжищ.

Кто прошлое, как пряник смаковал,

тому от перспективы станет тошно.

 

Я лёгкие выхаркивал в кулак,

целитель восстанавливал полгода.

В народе беспокоили покорность,

и песни прославления за уголь.

Плохое отношение к углам,

внутри аполитического круга,

заставило орать — не ерепенься:

для власти ты уже широкоглаз,

но всё же узкоглаз для европейцев.

 

Предсказывали трижды недород.

В попытке прокормить жену и дочек,

я часто уходил и жил подолгу

в провинциях, откуда пёрли мясо.

В них люди не болтали про добро.

Добро имело свойство проливался,

что сразу исключило переноску,

а зло пускали с рисом в оборот,

и зло всегда стояло перед носом.

 

В провинции осваивали ганч.

Я мало обучался, но кумекал.

Желание покинуть ойкумену,

и двинуть, — где ни шороха, ни воя,

усилилось стократ. Давали грант,

но с ним в довесок — длинную неволю.

С отказом я практически не медлил.

Не всякая вражда имеет грань,

но каждая любовь её имеет.

 

На выселках калечили за харч,

а принципы неслись к ядрене фене.

Когда произносили "день без денег",

я с горечью задумывался "год — как!"

Два раза получал большой заказ,

заказчики расплачивались водкой,

которая обменивалась туго.

Сатира для людей была звонка,

но пишущих людей сгоняла в угол.

 

В потомках делал ставку на талант,

хоть с детства не прощупывал таланта.

Под окнами лоточника — там — лампа! —

читал ночами классиков-китайцев.

Читать детей насилу натаскал.

Наверное, природа поквиталась

за редкое вложение в меня и

на дочках отдохнула. Что ж, тоска

в те годы подтверждала, что "вменяем".

 

Пол-лета заготавливал дрова,

пол-лета отводил починке кровли.

Народ всегда выплясывал за крохи,

привыкши к мысли "не было бы хуже".

Клянусь, что проливанием добра

теперь не заработаешь, банкует

такая клика, мама дорогая!

Но радует, добро тут не дробят,

пускай и дальше просто проливают.

 

Меня-то удостоили ста нет:

практически нигде не публикуют.

Добро не перетащишь, пусть бликует.

(Но — чёртова зависимость от солнца).

Король внезапно вскрикнул и сомлел,

делясь с народом надцатым отцовством.

Да, каждый, кто тут правил, оступался,

а, худшее, что есть в моей стране —

наличие хромого государства.