Скольжение — вещь земная

Теперь, когда пространство,

сэкономив на свете,

сужается до кромки жести; когда в кулаке

черенок лопаты, и северный ветер,

как старый кредитор, хлопает по щеке, —

​он выступает на скат.

Это форма трения

подошв о вечность.

Снимая за слоем слой,

он сводит страх к результату деления

между страхами

и высотой.

​Ему, в сущности, жутко. Скольжение — вещь земная,

но здесь, где подошва ищет любой изъян

в ледяной глазури, страх, имён не скрывая,

выходит наружу, как из подвала — туман.

​Это чувство сродни эквилибристике или — пуще —

просто попытке не стать частью общей земли.

Он толкает сугроб в направлении зимней гущи,

сбрасывая туда всё, что они смогли

​накопить внутри: этот озноб, эту липкую слабость,

неуверенность в завтрашнем «я».

И, когда летит

белый ком — понимаешь, какая осталась малость

от того, что обычно в груди у тебя болит.

​Кровля нагая.

Железо под ней, как хребет остывший,

выгибается к небу.

И страх, превращенный в сор,

улетает за снег.

И дворник, который на небо вышел,

В бездну вгляделся, а бездна в него. В упор.