Колдун
Смотри,
как за влажным окном машины,
запотевшим, скрипучим, белесым,
снег
и тишина
стали всем миром,
уместившимся между капель на стекле;
и красота
в свалившемся снеге с тяжёлых мохнатых лап
старых елей,
ничего не показывает и не шепчет,
а просто существует сейчас
и здесь.
И дальше
по рыхлой лесной дороге,
разлетаясь пухом на повороте,
ни звука не издаст, ни скрипа,
ни тенью не проскользнёт по краю зрения,
чтобы тебе одному в салоне
и страшно стало, и одиноко,
и выйдя наружу, наконец-то, чтобы
на мгновение задохнулся бы в белом холоде,
в февральской влаге и солёном воздухе,
и в тишине.
И медведь,
наблюдавший за тобой из бурелома и сугробов,
чёрным глазом впитывал твоё недоумение
и страх,
и смотрел будто бы сквозь тебя, и глухо рычал.
Испугал. Надо же, испугал, - ты бормотал, чертя на стекле
число 365 и знак бесконечности. – Вот тут-то я тебя и съем,
а не ты меня.
Потому что я хитрее…
Нет.
Потому что страшнее и злее.
Я вижу, что ты божество, одичалое по лесам,
ты же во мне не видишь ничего, кроме
кровавого куска свежего мяса.
“Бум!” - пальцем указательным по лобовому стеклу.
Бум! Бум! Аум!
Прочь от меня! Иди, куда мои глаза глядят
и куда летит заклятие!
Чтобы понеслось по-над тёмной колеёй,
поворачивая мир с ног на голову. “Бум!”
Оглянись!
Медведь за тобой идёт, чтобы кишки выпустить.
“Шух” - упал влажный снег с еловых лап
и из тишины, оглохшей вдруг, перед лицом
медвежья пасть.
Забери мою смерть, она моё подношение
богу озёр, мёда и деревьев - медведю,
через чужую душу и молодое тело человечье.
Слышишь,
как хрустит костями и топает по алому снегу,
ревёт и дышит?
Вот теперь в глазу зверином вместо меня
сейчас и всегда
чёрная-пречёрная пустота снежного Кришны.
Аум!
А я сяду в машину и уеду из белого леса
в имперский каменный город,
расплатившись за русскую кали-югу свою - календарным рабочим годом.
