Жизнь была блестяща, но неудачна

Я всегда считал, что закат — вина.

Что из всех напитков важней — до дна.

Что любая правда — лишь форма скуки,

как невольный жест отгоняет звуки.

 

Я сижу в тишине. За спиною шторы.

Всё, что было горой, превратилось в норы.

Я писал, что вечность — в изгибе рта.

Что за каждой дверью — в пыли мечта.

 

Что зачем нам почерк, раз есть ожоги?

Мы стоим за финишем, у дороги.

 

Я сижу в темноте. Я сложил ладони.

Память скачет по кругу на старом пони.

Я твердил, что слово страшней ножа.

Что душа — как в зеркале чей-то шаг.

 

Что колено — это пунктир и точка,

за которой рвётся любая строчка.

Я сижу у окна. Я смотрю на иней.

Горизонт стал тонкой и серой линией.

 

Моя песня была лишена тепла,

но она сквозь рёбра, как ток, прошла.

И пускай в награду за этот холод

мне достался только подкожный голод.

 

Я сижу один. И моя «брусника» —

Два пятна на скатерти, боль без крика.

Гражданин ничейной теперь страны,

я не жду ни вечности, ни весны.

 

Свой товар — не первый и не второй —

я топлю в стакане, как шар за горой.

Я сижу в темноте. И она прозрачна.

Жизнь была блестяща, но неудачна.