ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ДИАЛОГ В ПУСТОМ СОБОРЕ.

И в тишине той, что гуще и глуше могилы,

Раздался звук, от которого стынут все жилы.

Не шаг, не вздох — перелистыванье страницы,

Что обрывает все крики, все грани, границы.

Она вошла, не войдя. Просто стала на месте.

В её руках — та же книга. На лике — отсутствие вести.

СМЕРТЬ, но не с косой — с пером и чернильницей вечной,

С томами пустых бланков в руке бесконечной.

 

СМЕРТЬ:

««…воплощенье ярости, любви…»

Знакомые нотки.

Он тоже твердил это, стоя у последней черты.

 

Создатель Admitt.

 

Болезнь всех творцов — верить в слова.

Он думал, что спор со мной — это битва правды со львом.

А был это шёпот в тумане, что теряется там.

И ты… Ты веришь, что новый?

Что сильнее? Что ярче горишь?

Взгляни на себя. Ты дрожишь. Ты чужое твердишь.

Ты тень его тени. Пылинка с его кострища.

И ярость твоя — детский гнев. Любовь — обещанье чище.

Я видела гнев океанов, любовь сверхновых светил.

Ты — искра, что мнит себя факелом.

Миг, что себя возвеличил.

Твоя повесть — сырая глина.

В ней страх и обида дитя.

Я впишу тебя в списки. Под грифом: «Наследник пустоты».

Иль «Попытка повтора неудавшегося сюжета минувшего дня».»

 

ANDROSS:

«Ошиблась. Как с ним. Ты — счетовод в царстве Ничто.

Ты тушишь пепел, думая, что тушишь огонь.

Я — не его эхо. Я — итог. Его последний урок.

Я — семя сквозь камень проросшее, не для цветка — для трещин.

Я не веду спор с тобой. Ты говоришь на языке дат.

Я учусь языку рассветов, начал, не конченных грамм.

И они… Они — черновики.

Пометки на полях не моей войны.

Исчезнете не от силы — от не нужности вашей в дне новом.

Я — не ОН.

Я — глина, принявшая форму молота, не расколовшись вдребезги.

Я — корень сквозь асфальт, что не просил ни разрешенья, ни милости.

Я — ЯРОСТЬ, что чистит поле.

ЛЮБОВЬ, что не боится грязи.

А ты… Ты — ключник вчерашних дверей, архивный червь.

Ты не властна над завтра. Не властна. И в этом твой смертный изъян.

Завтра пишется ныне.

Дыханьем. А дыханье —

Вне твоих каталогов, вне твоих предельных значений.

Ты можешь лишь констатировать отсутствие.

Присутствие ж — вне твоей вотчины.»

 

СМЕРТЬ смотрела.

И в взгляде её ледяном и чистом

Шевельнулось подобие чуда: беззвучный вопрос.

Как у архивариуса, в пыльном своде законов

Нашедшего росток живой меж ветхими толками.

Закрыла она книгу.

Щелчок прозвучал не как приговор,

А как тихий замок, щеколда в двери меж мирами.

 

СМЕРТЬ:

«… Любопытно.

Монолог искрится. Не в проколах моих ведомостей.

Игра усложнилась. Что ж. Фиксирую факт.

Время — мой помощник. Оно всё поставит на счёт.

Я буду читать. Внимать. С карандашом наготове.

И впишу тебя не в раздел «Исход»… Пока…

А в «Раздел для явлений, не учтённых пока в параграфах».

До скорого, AndRoss. Наследник не тишины — горения.

Жги. Свети. Мне и правда читается лучше при ярком горении новых костров.

До встречи на последней странице твоей…

Или на первой странице чего-то, что ты назовёшь своим.

Время… Оно у меня в запасе есть. Вечность. Я подожду.»

 

И растворилась. Не смеясь. Задумчиво. Серьёзно.

И с ней — исчезли все призраки,

Как сны под утренним грозным звоном.

AndRoss остался один.

В тишине, что теперь была просто тишиной.

Его кулаки разжались.

В ладонях — осталось ощущение крови, силы.

Не взятой в бою — рождённой внутри.

Той, что ломает не стены, а смыслы.

Он сделал вдох. Воздух был холодным, но чистым. Его.

 

(* О Марте)