И свет утонул в окошке
И свет утонул в окошке,
стук сердца раздался глухо.
В раскрытые нежно ладошки
упала тоска без звука.
День стукнулся головою,
а после как затоскует —
и солнце, словно родное,
в вихры его нежно целует.
А сердце покрылось инеем,
и лето простыло тоже,
ведь песнь, что звучала в имени,
казалась ей всех дороже.
Раскрытую книгу шелково
касаются пальцы тонкие,
вчера ещё грёзы соколу
и в счастье молитвы — звонко.
Сегодня — осколков россыпи
повсюду в её обители.
По колким ступает босая —
не больно, душа разбитая.
Вдруг вспомнит в момент отчаянный,
богом своим забытая,
как дьявол помог в печали
измученной Маргарите.
Надтреснуло зеркало хохотом,
звон пролетел немыслимый,
и, как от удара в колокол,
в душе вдруг проснулась истина:
что если ступить в отчаяние —
уж более чем нелепее
продать свою неприкаянную,
уснувшую на столетия.
⸻
И вот на весах волшебных,
что меряют тонны горя,
душа на одну из чаш
ложится волной у моря.
Она омывает камень,
уносит обратно воды —
тот грузом на днище тянет
недавним судьбы исходом.
Мгновенье — и чернь затмения
укутала жуткой ночью.
В ней свечи больным свечением
фигуры чертили точно.
И надписи проявлялись
во тьме, полыхая ярко.
Она же, не сомневаясь,
бросала согласие жарко.
И алая кровь в бокале
желаньем его искрится,
а для души продажной
готова в аду темница.
Прозрачный зеркальный образ
бросается в счастье к двери,
распахивает объятия
бесценной своей потере.
Бездушная плоть в утехах
агонии замирает,
душа сквозь лета и вехи
белеет, как снег, и тает.
