Он и Она
I
Он
В летнюю пору,
Разглядывая дырявую штору,
Солнечный свет через которую
Пробирается в темную его комнату.
Он, созерцая потолок,
На фоне слушал новостей поток,
Который в наше время
Ложится томным грузом в темя.
Он, уединяясь от мира сего,
Оставляя границей дверной проем,
Закрывался в маленьком мире своем,
Он и одиночество вдвоем.
Он был по юности горяч,
Шел против ветра, не страшась,
Что ветер этот сносит с ног,
Всех, кто переступил через порог
Квартиры.
То было время молчаливой страсти,
Надежд, горевших понапрасну,
Свободы мнимой и трусливой,
И запах, запах жизни обветшалой.
Мы все по юности артисты,
Радикалы, гуманисты,
Пытаясь, рай найти земной, мы – атеисты,
В попытках обуздать природу – кальвинисты.
И лишь с годами серость будней томных,
Сгоняет краски с лиц нескромных,
Прощает юности грехи
И как бы говорит, Merci,
Что эти все порывы давным-давно уже прошли,
Как жизнь, как время, как эпоха,
Как сладость уличного вздоха.
Его десятые прошли, как юность,
В глазах усталость, в осанке ранняя сутулость,
Прошла любовь к благородным мотивам,
И мысли эпохи подшиты к архивам.
II
Роковые двадцатые разрезали небо,
Жизнь теперь слепа и нелепа,
Война в белом платье пришла, но несмотря на это,
Грязна и бездушно свирепа,
Лишь иногда слышно эхо
Прошлой жизни в звучании смеха.
И жизнь его теперь переменилась,
Он перестал писать статьи,
Пылать огнем, лезть наражон,
Пропали мысли занять трон.
Свою страну покинуть он не мог,
И не хотел, затем, что лучше ляжет в гроб
В родной Уфе, а не на чужбине,
В кругу семьи, друзей, врагов о нем
Запомнят, как о гражданине,
А не покинувшей родных скотине.
Он жизнь не мыслил вне России,
И посвятить ей был готов
Свои душевные порывы,
И жизнь, и век, свою любовь.
Но страх преследовал эпоху,
Не давая сделать вздоха,
Грусть и тоска в сердца вонзилась,
Великие часы остановились.
III
Он, с детства росший без отца,
Не понимал сей замысел творца,
Воспитан женскую средой
И ей присущую тоской.
Его мамА, ей долгих лет
И жить, и здравствовать на свете,
Вскормила волею своей
И дочь, и сына на рассвете
Их жизни, долго пути
На этом белом свете.
Стальной характер, жилы пухлые
От труда и напряжения,
Она – одна, они – одни,
В те годы тучные для них.
Ее пример, ему – объект
Для подражания и борьбы
С извращенной дорогую судьбы,
Он в памяти своей сохранит на век.
Ах, мама, если бы ты знала,
Его сыновничью любовь,
Которую он в силу стального воспитания
Все высказать не мог.
Его успеть ты научила, что жизнь есть труд,
Что слово – редкий изумруд,
Что сумма поступков есть человек,
Что у каждого свой тяжеловесный век.
Живи, живи, на сколько можно вечно,
Живи, живи, во сне и наяву,
И память в сердце будет долговечна,
Пока есть ты, пока есть он, пока есть место мастерству.
IV
Его город
Его город, узок и темен,
Аллеи, проспекты пусты,
В нем нет места для уличной своры,
И парки, словно пустые холсты.
Четыре улицы – больше не надо,
Чтобы поклониться этим углам,
Дереву, старой площадке, родным адресам.
И будто молитва уфимским богам,
Доносится лай из панельного лифта.
Устало глядят панельки, хрущевки
На исторически лик центра и черниковки.
Дворы, возникшие из прошлой жизни,
Не говорят в слух о судьбе Отчизны.
Его город понятен и краток,
Тут не бывает излишних красок,
И прохожий песнь не споет,
И польку не спляшет.
И есть в этом что-то сове,
Что-то такое родное,
Что в пленительную тоску загоняя,
Лечит душу твою и тучи во сне разгоняет.
Эти места, в которых он вырос,
Бог, вероятно, создал на вырост,
Погибнуть тут, безмерно ширясь,
В тоске и одиночестве людимых.
Подъезды, старые подъезды,
Хранят те долгожданные рассветы,
Что в людях пробуждать должны
К свободе, к чести юные порывы.
То глушь? То может быть и глушь,
Но замысел в ней величавый
В спокойствие приводит сотни душ
И не нарушает ход часов, что создают законы мироздания.
V
Она
Она – противоположность ему,
Не видела жизни чуму,
Верила только в свою звезду
И не смела перечить отцу.
Улыбчива, загадочна, нежна
И до упомрочения красива,
И шестикрылый серафим
Ее любовью одарил.
Ее голубые глаза,
Следовало бы признать достоянием мира,
А портреты ее лица,
Следовало бы увековечить в истории Лувра.
В ней было столько жизни,
Что хватит звездам в далекой галактике,
Изгибы тела тонкой грации
Не поддавались суетливой панике.
И все склонялось перед ней,
Все парки, скверы ей одной
Посвящены и окольцованы судьбою.
Вся жизнь у ног, все достояние человечества
Завещались ей с ее младенчества.
Всегда на первом плане, не зная одиночества простого.
Она ждала лишь одного,
Что встретит рыцаря у Храма золотого.
И эти отголоски воспитания
Привели ее к долгим скитаниям
В поисках любви и предмета обожания,
Как будто выдуманный герой обязан ей своим существованием.
То первой юности мечты,
Затем, конечно же, прошли,
Но образ, созданный сознанием,
Поселился в глубине ее души.
Толпа, толпа поклонников не отставала,
Гнала, гнала ее на Олимп пьедестала,
Что это жизни лишь начало.
VI
Она по юности мечтала,
Что будет жить у моря, у причала,
Покинет старую квартиру,
И заявит о себе этому миру.
Ее отец немногословен,
Майор полиции по крови,
На пенсии своей век короткий
Благополучно отдыхал,
Забыв про службу, чин в гражданской жизни,
Своей семье он отдавал долги.
Воспитывал он дочь свою
В любви и соразмерной строгости,
Не принимал он современной пошлости,
И дочь отгородить от духа времени хотел.
Она отца любила
И на публике протестовать не смела,
Но взгляд его не понимала
И тихо в мыслях бунтовала.
Ее мамА, его жена
Была ему всегда, везде верна
Во всех делах лишь с ним согласна,
Он – государь, они – народ,
И так жило их государство.
В финансах не было нужды,
Но ей хотелось лишь свободы,
Законы быта их семьи
Ей были все-таки чужды.
Ей жить хотелось по-другому,
Что вес имело и ее слово,
Чтоб две души соединившись
Имели равны права.
В наш век идеи эти
Протестом вовсе и не зрели,
Сейчас другое уже в тренде,
Имея разные постели,
Игриво делать вид, что вместе.
VII
Ее город
Ее Уфа, легка, нежна,
Строением души разнообразна,
Звучна и театральна,
И людьми, и красками полна.
Тут все: история и новизна,
Высокие и яркие дома,
Богатые и пышные кварталы,
И памятники, словно великаны.
Встает деревьями красой
Сад Аксакова перед тобой,
Канадский тополь, американский клен
Живут и здравствуют благочестиво в нем.
Там в бытность радовал уфимцев
Своей духовной простотой
Театр летний, но в 90-е
Смиренно был снесен.
Родник и пруд – дом лебедей влюбленных
Живы и спасены от глаза навоженных,
Желающих в болото превратить
И жизнь поэзии природной местной- прекратить.
Затем встает приют бездомной молодежи,
Гостиный двор, спасенный от забвения разрухи,
Живет вторую жизнь и говорит спасибо,
Что развалины его – теперь торговли глыба.
Разлегся гордостью башкирской
Фонтан семь девушек лучистый,
Народный эпос нам не врет,
Ведь их звезда еще живет!
Уфа, театрами полна,
И Нур, и опера, и драма,
Культурой жизнь одарена,
Уфа! Уфа! Уфа!
Духовный нрав, души смирения,
Восторг божественной красы,
Все это результат Его творения,
Собор рождественской поры.
Он цвета неба голубого,
В плену лучей и оттиск золотого
Купола рождает новую главу.
Собор святой, собор прекрасный,
Он небесами благославим
На сей замысел чудесный,
Людей у Бога сохранить.
В отделке стен и пола – камень
И желтый пакистанский мрамор,
Сияет голубой гранит
И плачет серпинтинит.
Живи, Собор,
Крести, Собор,
Благославляй, Собор!
Такой была ее Уфа,
И жизнью, и историей полна,
И безгранична, и светла,
Такая же, как и она сама.
VII
Они
Она увидела его
Впервые, он в работе
Утомлен и порывы ярости с лихвой
В нее он вкладывал с успехом.
И видела его всего минуту,
Но сердце стукнуло в груди,
Будто будильник, предвестник будущей любви.
И поиск начался в соцсетях,
Через знакомых, кто же Он?
Кто будет жертвовать собой
И ей рассказывать про страстный сон.
Она ждала, она искала,
В тоске безмолвной сердце жгла,
Судьбы счастливый поворот,
Кто ищет – тот всегда найдет.
Его же жизнь была в работе,
И счастье видел лишь во сне,
Имея неудачный опыт за спиной,
Он породнился с одиночеством и бытовой тоской.
Он больше не искал любви,
И не знал, что в эти дни
Любовь к нему нашла пути,
Преодолевая стены одиночества тоски.
Прошли те хлопотные дни
Ожидания наступающей любви,
И сердце замерло, и жизнь остановилась,
Ему писать она на третий день решилась.
IX
Сон
Накануне дней сердечных,
Ему приснился сон, как будто вещий.
То ясный белый день
На переулке видна тень
Какой-то дамы,
Блуждающей между домами.
Он сам к ней сделать шаг не может,
Как будто душу что-то гложет,
А тень, увидевши его,
Зовет куда-то далеко.
И все блестит,
И день огнем горит,
Дома, наполнены лучами солнца,
И тень довольно ухмыльнется.
Они на улице одни,
Дневным огнем освещены,
Идут как пленники судьбы,
Улыбчивы и так нежны.
И тут рождественский собор
Горит своей голубизной,
В ушах звучит церковный хор,
В душе спокойствие и счастлив он.
Она легка с ним и нежна,
Прошла и женская тоска,
Но наводнились небеса,
Во мраке слышится гроза.
Пропала тень,
И он один.
Пропали улицы, дома,
Пропал Собор,
Пропал и Он.
X
Он долго думал, что ответить,
Что будет за сообщением этим,
И кто она, и как нашла,
Что ждет его душа?
Откровенность женских чувств
Его пугала, он думал, как-нибудь
Пройдет, забудется настырность душ.
Он долго мог не отвечать
И с неохотой начинать
Их переписку, разговор,
Ее вниманием смущен был Он.
Шли месяцы их переписки,
Все затаилось в ожидании встречи,
Назначенной в осенний вечер.
Горел сентябрь золотой,
Горел огнем, горел звездой.
И молодая осень в платье золотом
Прохожих согревала сентябрьским теплом.
Они идут вдвоем
По улице одной,
Слились два одиночества в одном
Скрещении душ и в танце неба голубом.
Он сиял, она блистала
И тихо на ухо шептала:
«Как долго я тебя искала,
Жгла сердце, яростно рычала
На злые происки судьбы,
Мешавшие тебя найти.
Теперь я счастлива и так спокойна,
И жизнь горит огнем любви,
Прошли те горестные дни,
Разлуки и одиночества тоски».
А он молчал, не говорил ни слова,
Сомнения терзали снова,
Он быть счастливым непривык,
Потому скрывал своей недовольный вид.
Он сам себя понять не мог,
То взор уставит в потолок,
То собьётся с ног,
Или уснет печальным сном.
Ему хотелось быть счастливым
И жизнь кому-то подарить,
Но он в отчаянии трусливом,
Привык так долго жить один.
Но встречи шли,
И лишь развития не получали,
Но в глубине своей души
Он принял то решение в печали.
Прекрасный, нежный,
Вечер зимний,
Кружат снежинки в парках белых,
у природы зимняя одежда.
Желтым светом фонари
Спасают жизнь теплом своим,
Горят, горят судьбы огни,
И в этом парке ни души.
И в этой зимней тишине
Он начинает говорить:
«Прости, но вместе быть не суждено,
В моей души тоски и одиночества полно,
Ты будешь счастлива и без меня,
Увы, но у каждого теперь своя судьба».
И он ушел, ее оставив,
В тоске и сумрачной печали.
XI
Собор
Прошла неделя с разговора,
Ответ на действия свои,
Искал он у Собора.
«В чем Божий замысел, я не пойму,
В тоске и одиночестве тону,
И сам ли выбрал эту тьму,
Ответь, Господь, ответь, прошу,
Мы быть счастливыми могли,
Какая глупость в эти дни
Убить в себе сей жар любви.»
Собор сиял голубизной,
Молчал своею красотой,
Молчал и колокольный звон,
В ушах звучал церковный хор.
