Ровесник века

По слюдяной глади индевеющей реки неспешно разливалось усталое серебро луны. Лёгкий ветер едва шевелил верхушки разлапистых сосен да гонял по тёмному полю неба облачных овец. Из кошары на левом берегу реки — он чуть повыше, покруче — за небесными собратьями наблюдали земные овцы, качали непокорными головами, блеяли что-то едва слышно, чтобы товарок не разбудить, а за ними следил я. Урывшись поглубже в сено, перекатывая во рту сухую былинку, чуть горчащую на языке. Мне шёл восемнадцатый год. Ровесник века. Двадцатого.

Овцы только кажутся глупыми, неповоротливыми, бесполезными созданиями. В их глазах столько тепла, доброты, столько покорности судьбе, всепрощающей, всепонимающей печали, сколько не снилось и самым мудрейшим из двуногих, вся мудрость которых заключается в бритвенной остроте серпа.

Я люблю засыпать здесь, под самой крышей, в сухом разнотравье, хранящем где-то глубоко внутри память о лете, полуденном зное, свежем шелесте ветра, хлещущем во всю мощь ливне и… твоей улыбке. Последнее, пожалуй, важнее всего. Потому, что кроме неё у меня больше ничего и не осталось.

Двадцатый век. Век бесстрашный, век отчаянный, сломленный век. Как крест на колоколенке сгоревшей прошлым летом церкви. Согнали туда попа с попадьёй, деток их — мал-мала меньше — другой люд православный, крестов не попрятавший, да и подпалили с четырёх сторон. Занялась быстро церковка из сосенок окрестных справленная без гвоздя единого, с тихой молитвою. Никого к той церкви не подпускали — ухватами да цепами били. Вой стоял — до небес. Вой и смрад.

Больше года прошло — не отпускает. Последнюю вольную ночку переживу и айда — прочь! Гореть, индеветь, сатанеть, звереть! Кровью солёной вымывать лицо белое! До тьмы, до мяса, до кости! Резать и выть! Резать и жечь! Жерновом да по зёрнышкам, серпом по хлебам незрелым, мором и язвою по недовыпотрошенным землям! До каждого дотянусь! Никого не оставлю! Ни над кем не сжалюсь!..

 

… Сашка проснулся до света, вытянул из копны сидор, шнурок грубый на горловине затянул, забросил на плечо. Спустился из-под крыши, овцам корму задал, лицо в студёной реке ополоснул и ушёл. Как будто и не было. За спиной его наливалось дождём хмурое октябрьское небо. Веку шёл восемнадцатый год…