Предположим, берёза...
1.
Предположим, берёза.
Стоит, не касаясь ветвей.
В розоватом мраке вишнёвом.
Достаю до берёзы, но не достаю до осин,
до клёна ещё дотянуться осталось.
Здесь встречает язык тёмноватое место,
начало воды и судьбы.
Я однажды запрыгнула в речку
и вышла живой.
Я коснулась ветвей и вернулась,
и под лавкою мёртвой водой
в чашке стояла и видела всё:
рушили фермы, сажали хлеба, любили.
А потом выходила, как ходит опара —
здесь мука и вода вытесняют из гущи квасное,
то есть вдыхают его.
Поднималась к берёзе, по-бабьи касалась ветвей,
опускалась на землю, где видела муравья,
чёрный дом его кислым сугробом лежал.
Улетал круглый шар,
жарко катился по стоптанной ржавой траве, —
муравей поднимался, усами сигналы давал,
не теряя ни облика, ни полумрака, —
был собою, в отличие от меня,
я была занята, чем конкретно не помню.
2.
И однажды мы поняли — это пожар.
Он шагал и шагал,
слышались взрывы —
мы готовы были встречать языки,
мы взрывали свои.
Потом разглядели глаза — синие, карие, золотые,
вот, что было сердцем огня.
Если в маске пожара сидела кулёма,
то было легко — доставали дроздов,
они пели, маска слетала.
Непосильно встречались с этою маской, выросшей вместо лица,
и отступали, и я отступала.
Всё равно побеждали и я побежала.
Я бежала по повилике, по яблоням и домам,
а потом изменилась.
3.
И теперь я — отпавшая ветка, течению поперёк,
и опара густая, пеки меня, колобок.
4.
Нас сейчас здесь бесятся трое: я, он и Тоська.
Тоська — мужчина, но юродивый, мы все божьей милостью покуда живы и даже разговариваем.
Среди умаги,
ещё и дом наш завален бумагой,
виднеется красный бюстик,
им давно ничего не подпирают.
Мы на этот бюстик не похожи и как будто даже не имеем к нему отношения.
В комнату стучат — пришли кружевные люди,
нечастые гости здесь почему-то.
Мне бы хотелось вам что-то ещё объяснить,
но я сама ничего не понимаю.
Да, храм превратился в комнату,
но трельяж при этом остался трельяжем.
5.
Возвращаюсь к берёзе. Отмериваю шаги. Я — животное тело твоё, голова без причин, императорка, перебранка.
