Пробуждение.

В углу сидит обессиленный мужчина, его глаза плотно закрыты, он забылся лёгким сном. Ему снится ушедшее детство, старый двор, лица давно забытых друзей. Это осознанное сновидение, он предчувствует скорое пробуждение, поэтому пытается насладиться каждым мгновением, своей молодостью, верой в будущее. Время истекло, пора проснуться. Старик встаёт, смотрит в окно: небо почернело, собирается дождь. Его измождённое тело еле подрагивает, ему нужно спешить, быстрей выбраться из конуры. Он одевается, что-то тихонько напевает, странно улыбается. По полу раскиданы исписанные листы, на стене нарисовано распятие. Он готов, выходит из квартиры, быстро спускается по лестнице, вырывается в ночь…

Написав этот рассказ, я надеюсь наполниться хотя бы чувством стыда, всё лучше, чем носить в себе разрастающуюся пустоту. Несмотря на весь сумбур изложения и нарочитость, я всё же надеюсь, что хоть кто-то проберётся сквозь страницы путанного текста рукописи до конца.

Я ощущаю, как меж лёгких бьётся несуществующий орган, как паника съедает разум. Всё потому, что любая дорога ведёт к яме, к промёрзшей земле. Миллиарды мальчишек и девчонок брошены в жернова естественного отбора, перемолоты, смешаны с дерьмом. Отличный фундамент планеты Земля.

Читая старые дневники, натыкаюсь на запись:

«Мы больны, заброшены в жизнь не по своей воле, оттого и выживаем, как можем, но всё кончится быстрей, чем кажется»

Вот и настал момент, пришло время покинуть этот сложный, многогранный, ужасный в своей красоте, привлекательный в мерзости мир. Обидно только, что время ушло, горько сознавать непоправимость содеянных поступков.

Моя исповедь, последний рывок к черте.

Ткани истончились, абсцесс лопнул. Память интересная штука, то что ты считал забытым и незначительным, в один прекрасный момент выплывает наружу. Тухлый гной прошедшего смешивается с настоящим, выталкивая из реальности. Вечное возвращение к больному и бегство к мнимому счастью - это маленькая правда моей жизни.

Начнём же.

Это случилось давным-давно, ещё были живы надежды и желания, а главное была любовь, наивная и такая детская. Я работал на маленьком предприятии, получал жалование, снимал квартирку, жил скромно, вернее бедно. Мы любили собираться с друзьями, выпивать, болтать до поздней ночи. В один из таких вечеров всё произошло. Она пришла с Львом, казалась тихой, немного замкнутой. Одев маску безразличия, я потаённо любовался изгибами её тела, но не с похотью, а скорее с чувством благоговения. Поныне в памяти жив её образ, живы чёрные, как омут глаза. Проблема в том, что я не умею увидеть человека таким какой он есть, мне невыносимо трудно принять действительность. Моя воля сломлена, неспособный хоть что-то довести до конца, всю свою жизнь я пытаюсь скинуть ярмо глупости, но всё насмарку. Я желаю казаться серьёзным, невозмутимым, вечно прячусь за ширмы высокомерия, но меня видно насквозь.

В любом обществе существует человек, животный инстинкт которого выше чем у остальных, откинув моральные кандалы, этот субъект упорно добивается цели, особо не рефлексируя, подчиняет окружающих с помощью хитрости и насилия, создаёт культ вокруг себя, но находится несогласный, который обречён на вечную борьбу. Этот чудак играет роль серьёзно, но сможет ли он осознать, что в сущности это борьба с ветром, что он часть системы, спящая марионетка в руках жизни? Прошло много лет, прежде чем я понял, что все мытарства были напрасны, что всё дело в фатальности.

Сидя в бетонной коробке, сгорая от злости, наблюдаю нищету вокруг. Мы не свободны, зажаты в тиски существования. Тошнит от людей, от их бессмысленных забав, вечного вранья, картонных слов. Я всё сильней ожесточаюсь, больше молчу, реже улыбаюсь.

Думаю, режим ума не сменить, рабская толпа так и будет преклоняться пред царём, пускать слюни. Куда же деться человеку здравого смысла, человеку без агрессии, живущего в загоне для скота? Поневоле научаешься уходить в сторонку.

Так часто мы слышим: помогите Христа ради, но отчего-то опускаем глаза, не решаясь помочь, проходим мимо. Мне говорят о справедливости, равенстве, только где это равенство? Бедняк умирает в своей бедности, до тех пор, пока он живёт честно, стремясь к чему-то красивому, у него нет шанса вырваться, одна лишь надежда на Спасителя.

Я слышу, как Илья подпевает Джону, путает слова, Агата аплодирует, отвратительное зрелище. Мы до омерзения пьяны.

С раннего детства я люблю петь, нахожу в этом огромное удовольствие, а самое главное в эти редкие моменты я перестаю чувствовать себя таким одиноким, всё моё тело наливается жизнью, лицо начинает краснеть, но всё заканчивается, музыка уходит, остаётся лишь непонятное чувство тоски.

Во мне много вопросов, глупых мыслей. Меня тянет в прошлое, в раннее детство. Не могу вспомнить маминых глаз, но отчётливо помню поступки отца. Во снах боль возвращается, пряча что-то под подушку, вижу удары в грудь и лицо, и снова ощущаю кровь на губах.

Я стою у окна, пью стакан за стаканом, на мне всё та же маска, я прикасаюсь лбом до холодного стекла.

Родион просит тишины. Джон смеётся, крутит пальцем у виска, Илья что-то нашёптывает Лёве, тот в свою очередь обнимает Агату чуть ниже талии. Я немного опишу Родю: это человек болезненный, его длинные, редкие волосы падают до плеч, он худ, за глаза мы называем его Чахлым. Он любит придумывать истории, выплёскивать всё из себя, в этом наше различие. Я всегда сторонюсь его, смеюсь над ним, как и все.

Он нервно грызёт палец, ходит из стороны в сторону.

Не выдержав, Джон кричит:

- Проснись уже.

Освободившись от мыслей, начинает рассказ:

- Где-то среди звёзд, на далёкой планете жили люди, как две капли воды похожие на нас, каждый человек там мечтал о маленьком счастье. Ночью в своих тёплых кроватях никто не мог найти покоя, всё чаще люди уходили из жизни. Бывало отец семейства, спокойный и добродушный малый, без видимых на то причин убивал всю семью, а сам вскрывал вены, погружаясь в вечную темноту. Первоначальный страх сменялся равнодушием, с телеэкранов нескончаемым потоком выливались слова о любви и братстве, как грибы вырастали публичные дома. Ты можешь купить девочку, мальчика, выбор любой, никаких рамок нет. В этом мире родился «Чёрный человек», сын шлюхи и шута. Этот бедный отрок, больной от рождения, испускал пену, бившись в судорогах. Лучше бы он умер, – так в сердцах думала мать, но мальчик жил, его мучал нервный тик, в расслабленном состоянии телом владела сильная дрожь, никакие лекарства не могли помочь, не действовали наркотики. Он мечтал унять боль, в борделе совокупляясь с кем-то, насыщал лишь плоть, но дух в это время умирал в страшной агонии. Возвращаясь домой в потоке шумной толпы, он понял, что всё суета. Дома оставаясь один, как в тюрьме, он проклинал жизнь. Ночью смотря на небо, в эти мерцающие точки, ощущая трепет, всё думал: что же такое бесконечность? Душа его хотела вырваться и улететь прочь, бросив ничтожное тело. Он говорил об этом, но видел лишь смех в бесстыжих глазах, и проснувшись среди ночи, мокрый от пота и слёз, решил погубить себя. Проходили дни, одержимый только одной мыслю: поскорей бы всё прекратить, он бродил, как призрак среди живых. Этот человек не узнавал родных, навсегда отказался от отца и матери. Руки его жаждали крови, и ночью скрепя зубами, он просил только о справедливости.

Однажды, когда солнце взошло над городом, держа нож в трясущихся руках, «Чёрный человек» вышел на улицу, там больше не было людей, свиньи были повсюду, они жрали свои экскременты, размножались беспрерывно. Тогда человек занёс кинжал над тварями, резал и рубил нещадно, красный смех вырывался из глотки, впервые он познал счастье ножа.

- Меня не покидает ощущение, что ты пересказываешь одну и ту же историю,- почесав щёку, недовольно сказал Лёва. – Меняются обстоятельства, но суть одна. Ты часто говоришь о честности, слушай тогда правду: ты просто жалеешь себя, тебе показалось, что ты особенный, что ты больше всех страдал, я вижу тебя насквозь, ты думаешь, что все вокруг свиньи, а ты человек, ты жертва, ты судья, ты исполнитель, не обижайся, но ты простое закомплексованное существо. Ты пропадаешь, выдумываешь глупые сказки, копишь желчь и яд, чтобы плюнуть нам в лицо.

- Ой, как грубо, что ж ты братец, человек тебе можно сказать душу наизнанку, ну начитался книжек, ну понесло парня,- смеялся Джон.

Родя стоял, прислонившись спиной к стене, нервно теребил платок. Лёгкая дрожь пробегала по его телу, он побледнел, боялся поднять глаза. Он не мог ответить, постоять за себя, жалкое зрелище. Я давно пытаюсь внушить себе, что у каждого человека есть роль, что кто-то должен стать грушей для битья. Весь мой опыт указывает на то, что эмоции опасны, что чрезмерная мякгость и доверчивость, как красная тряпка для быка. Чахлый этого не принимал, кажется, что он просто бежал от реальности в навязчивые грёзы.

Отвернувшись, нашептывая что-то, Родион ударял головой об стену. Я посмотрел на Агату, спрятавшись за экраном телефона, она делала вид, что занята. Налив вина, Илья подал знак тишины, все замолчали, мы ждали. Родя вытирал тыльной стороной руки глаза, шмыгал, прятал взгляд. Помню удивлённое выражение лица Джона, глупую улыбку Льва. Я ощущаю тягостное уныние, этот бедолага пропал. Какой-то пиздец творится вокруг, а самое печальное, что и внутри нас. Мне хочется крикнуть: забей, уходи. Я не решаюсь, просто молчу, подчиняюсь стаду.

- Нужно проще относиться к жизни, если из-за каждой мелочи плакать, слёз не хватит.

- Кому нужно? – Вытирая глаза, грустно спросил Родион. - Мне? Мне ничего не нужно. Глупо вышло. Это просто нахлынуло, со мной такое часто случается. Я очень рад, я так благодарен за вашу честность. Вы простите, я даже не знаю, что сказать. Я слушал Льва, он говорил уверенно, у меня так не получается, я всегда переживаю, заикаюсь. Может это из-за алкоголя слёзы, не стоит пить. Знаете, дед напиваясь всегда плакал, я маленький был, обниму его, так и сидим вместе. Он инвалидом был, так-то весёлый всегда, а как выпьет плачет, бывает, как запоёт, а сплясать не может, ноги нет. Так я танцую, пока пот не выступит на лице, а потом он заболел резко, больше лежал, не вставал. Я обтирал его, говорил, что всё будет хорошо, много раз повторял. Дедушке и вправду стало лучше, помню обнял его перед сном, поцеловал, а ночью его не стало. Соседи помогали хоронить, денег не было, да и время тяжёлое было, но мир не без добрых людей. А сегодня он мне приснился. Мы стояли на перроне, нас обступило множество людей, дедушка что-то говорил, смотрел прямо в глаза. Прибыл поезд, обшарпанный, с разбитыми окнами, с дырами от пуль. Прозвучала сирена, кругом паника. Мы зажаты в толпе, начинается давка. Чувствую удары в спину, понимаю, что не выбраться. Кричит женщина, потом другая, дети плачут. Поезд, как мясорубка сжирает людей, пытаемся вырваться. Падает один, другой, все запачканы в крови. Небо озаряет вспышка, раздаются первые выстрелы, всё ускоряется тысячекратно. От сильной жары дурнеет, кружится голова, на меня смотрят искажённые лица. Дедушка машет рукой, прощается, поезд уходит. Я стою один, близится закат, но ничего не вернуть, он уехал навсегда. Проснувшись, долго думал, не решался вставать, весь день пролежал, а потом к вам пришёл. Знаю, что лишнее, не нужно это говорить, я и стыдиться буду, но ничего не могу поделать, не могу удержать слова, они рвутся наружу. Слабый я человек, больной, больше вас это понимаю, горе хотел запить, отвлечься, да только всех насмешил.

- Вот человек. Всё, что ты говоришь неважно, и чем быстрей поймёшь, тем лучше. Есть только инстинкт. Ты боишься, значит существуешь, но по сути нет ни тебя, ни твоей семьи, ни твоего деда. Не стыдись, прими правила, живи, как все. Иди по головам, размножайся, хапай побольше. Лёвчик помог нам, открыл глаза, просто повторяй за ним. Ударили по щеке, отбей бок, уничтожь врага, тогда заслужишь уважение. Тебе станет легче. Уверен, что именно это пытался донести дед. Жизнь сожрёт, как поезд из сна, увезёт в тоннель.

- Джон дело говорит. Мы живём по понятиям, которые сами создали, но только сильный отбросит эту ложь. Скинь крест, плюнь и разотри. Назарей не нужен. Ты не выдержишь, выпей лучше, пой и танцуй. Начни действовать, тебе повезло быть частью нашего племени. Прекрати писать, поставь реальную цель, заработай денег. Твоя мать больна, ей нужно лечение. Я видел её недавно, она просила милостыню на площади. Я бы на твоём месте предпринял меры. Есть дома для душевнобольных, тут ничего зазорного нет, просто сдай её. Глядишь, всё наладится, и квартирка освободится. Может девушку тогда найдёшь. Мы же видим, как ты смотришь на Агату, краснеешь.

- Илюш, прекрати. Не обижай ребёнка. Посмотри, на него. Ты сядь, посиди, это ребята шутят. Налейте ему.

Агата была возбуждена, полагаю, что ей нравилось контролировать ситуацию, давать указания. Таким личностям нужна власть. Будь у неё дети, она сожрала бы их свободу, привязала к себе. Имея красоту, подобные ей приносят расчёт и вражду. Она знает себе цену, требует платы за приближённость к телу. Я видел распятие на её гладкой шее, видел глубокое декольте.

Я ощущаю вину перед Родионом, может от того, что не умею быть другом. Мне жаль его маму, эту бедную бродяжку. Я заглядывал в её глаза, пустота чернела там. Я подавал мелочь в её грязные ладони, и быстро уходил прочь.

А может дать им то, что заслуживают? Разбить сраные ёбла. Ведь я могу пустить в ход насилие. Собрать последние силы, и будь, что будет. Живу всего лишь раз. Да только, что изменится? Из одной тюрьмы меня переместят в другую. Родя прав.

Я смотрю на чистого, как горлица, и кроткого, как овца человека. Он ставит нас выше, так быстро забывает обиды, имеет мужество плакать, не стыдясь сильных чувств. Такие быстро погибают на войне, в повседневной жизни перегорают, часто уходят в окно, не дожив до тридцати.

Уверен, что у Роди не будет семьи, детей. Мне мерещится печать смерти на его лице.

Лев скалит зубы, смотрит на меня в упор. Проходит минута, другая, опускаю глаза в пол.

- Я тут давеча поёбывал бабищу, - хлопая в ладоши, говорит Джон. – У меня аж носом кровь пошла, чуть сознание не потерял. Сиси у неё упругие, отменные, лицо только, как у шарпея, но с другой стороны мне ведь не портрет с неё писать. Значится, пристроился я сзади, наладил процесс, так возбудился, а она возьми и полейся. Мораль сей басни такова: любовь опасная штука.

- Разве это любовь?

- Какой же ты скучный. Парень ты искренний, но глупенький, одним словом – идеалист. Ты решил, что плоть вторична, но плоть – первопричина. Слушай:

«Люби и не стыдись безумных наслаждений,

Открыто говори, что молишься на зло,

И чудный аромат свирепых преступлений

Вдыхай в себя, пока блаженство не ушло…»

Моё кредо. Жаль не я придумал, но написано отменно. Незамутнённое зло выше любого пустосвятства. Либо день, либо ночь, срединный путь для слабаков. Мне крайностей подавай, бурь, треволнений. Ментальных ожогов хочу.

 

Агата смеялась в голос. Королева бабуинов. Уже готова к случке, дошла до нужной кондиции, дышит томно. Коготками щиплет Льва за руку, ерошит его рыжие волосы. Илья даёт Роде задание, подливать алкоголь жаждущим, особенно Агате. Святая простота. Родион суетится, ведь ему что-то доверили в кои-то веки. Последнюю рубашку положит за друзей, он доволен всем, никаких следов обиды.

- Виталик, а ты всё молчишь, молчишь. И двух слов не связал. Думы интересней нас? Не отвечай, за это и ценим тебя. Ты ведь понимаешь о чём я? Вижу, что понимаешь. Ренегат ты наш. Брось, не жалей, нас туда всё равно не возьмут,- вскакивает со стула, пускается в пляс. - Пой и танцуй, нас не возьмут, тебя и меня не возьмут.

Бухается на кушетку, вытирает капельки пота со лба.

-Блаженный, молю налей, задыхаюсь.

Родион из-за всех сил пытается угодить, подносит.

-Поднимаю тост: Желаю!.. Чтобы... Все!..

Джон поперхнулся,- Полиграф Полиграфович, браво. Ну, бахнем.

 

Родя заслужил маленькое счастье, короткое мгновение удовлетворённости. Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!

Меня тошнит, изжога, обильное слюноотделение. Время стало вязким. Пытаюсь сдержать рвотный позыв. Слышу, что говорят обо мне. К чёрту их всех. Кружится голова.

Теперь расскажу окончание посиделки. Лев с Агатой пойдут в ванную, позже к ним подтянутся Джон и Илья, всё просто.

Мне нужно на воздух. Родя уснул, свернувшись калачиком. Укрываю его старым, протёртым халатом. Он смешно похрапывает, спасительный сон. Так даже лучше. Проходя по коридору стараюсь не смотреть. Быстро нахожу кроссовки, обуваюсь, выбегаю по лестнице на улицу.

Пошёл первый снег. Толстые хлопья падая, быстро тают, превращаясь в кашу. Деревья покачиваясь, бросают причудливые тени. Ветер продул насквозь. Футболка промокла, неприятно облепив тело. Десятки машин оккупировали двор, разбитый асфальт, разбросанный мусор, окурки, исписанные стены.

Надпись:

«Сука, верни долг!»

Так и живём. Иду в старый парк, к вонючей реке. Я трезвею, становится немного лучше. Ко мне навстречу тащится дворняга, виляет плешивым хвостом. Подходит, скулит, жмётся к ногам. Собачка небольшая, жалкая. Глазки гнойные, шрамы на носу, ухо подрано, в запёкшейся крови. Не решаюсь погладить, но и прогнать жалко.

- Беги Дружок. Я тебе не товарищ, не могу помочь. Прочь.

Он не уходит, виновато смотрит, дрожит. Его рёбра и хребет выпирают сквозь тонкую, как пергамент кожу. Мышц и жировой прослойки почти нет. Должно быть такими были люди в лагерях смерти. Столько выстрадало, перенесло унижений это бедное создание. От ярости поднялось давление, стучит в затылке. Зубы сжал так, что не расцепить. Шарю по карманам, что-то есть. Мелочь, но должно хватить. Взяв на руки собачонку, пытаюсь вспомнить где круглосуточный. Перехожу дорогу, увидев свет фар, собака дёргается, пытается вырваться, но вскоре успокаивается. Бредём дворами, напрямик. Замечаю тускло горящие окна, мелькающие силуэты. Где-то играет блатняк. Мы на месте. Заходим в магазин, продавец подозрительно косится, но молчит. Хватает на молоко и булку хлеба.