Черная вода

– Так-с, мята, бадьян, воронец, горечавка… – Славур перебирал сушеные травы, проверяя, какие запасы нужно будет пополнить во время очередной прогулки по Могильному Лесу. Местечко, богатое целебными травами, пропиталось скверной, стало постоянным местом жительства умертвий, гулей, водяниц, кикимор и прочей нечисти. Но ходить туда приходилось. На зиму надо бы больше трав заготовить, суровая будет. Славур прикинул, в каких объёмах брать у матушки-природы ее богатства и, выбрав корзинку побольше, взял меч. Жители окрестных сел обмолвились, что в чаще леса поселился колдун-чернокнижник. Бабы шептались, красивый мол, голубоглазый, а как посмотрит пристально, так хоть сам себе яму рой и закапывайся. Жуть жуткая.

Знавал Славур однажды такую «жуть». Эта жуть ему всю жизнь поломала. С десяток лет назад. Он тогда едва завершил обучение у старого ведуна Филантия, молодой был, горячий, наивный, с верой в справедливость и светлый мир. Дурак, одним словом. Выучился Славур людей лечить от всяких хворей, обычных и магических, да нечисть разбуянившуюся изводить, мечтал по свету странствовать, люд простой защищать, со злом бороться. Поборолся, как же!

Через год странствий по свету занесло юного ведуна в глухую деревню «Косые ворота», что находилась у старого гуля на рогах. Рогов-то у гулей отродясь не водилось, а поговорка была. Местность же была темная, сразу показалась ведуну недоброй, обрамлялась двумя скалами, что нависали друг над другом, образуя причудливую арку. Вот и назвали так. Через «косые ворота» пролегал широкий тракт, что вел в несколько деревень покрупнее. В одной Славур и остановился. Постоялого двора в деревушке не было, приютила его одинокая бабка. Монет не взяла, попросила больные колени подлечить. Парень накрутил ей на суставы травяных примочек, старушке полегчало, аж сынком стала величать на радостях.

Задержался он в деревне почти на седмицу. Лекарь местный был знатный бездарь, оттого поток страждущих не иссякал, и до тахты с соломенным матрасом ведун добирался только к ночи. Но однажды и ночью ему поспать не удалось.

– Сынок! – бабка мягко трепала его за плечо, вырывая из долгожданных грез. – Славур, проснись, беда!

– Какая беда? – он подорвался с постели, садясь на колючем матрасе. В дом бабки тем временем внесли окровавленного юношу. Паренек тихо стонал и что-то бормотал себе под нос. Ведун различил только:

– Убил, он всех убил, всех убил… чёрт проклятый…

От парня за версту тянуло скверной. Можно было подумать, что на парня напала какая-то нежить, но раны были нанесены мечом.

– Кто ж его так, мученика? – причитала бабка, разжигая очаг и ставя чан с водой греться.

– Уж явно не зверь и не упырь. Они с клинками наперевес не ходят, - хмыкнул Славур, принимаясь обрабатывать глубокие порезы, самый опасный из которых был на бедре. Кое-как остановил кровь и облепил парня амулетами, чтобы убрать с него остатки скверны. Он что – с чернокнижником дрался?

Колдуны в их краях были вне закона. Силушку они имели непомерную, магичили, будь здоров, только скверна умы и сердца развращала, лишала рассудка. А потому темное ведовство не могло оказаться в почете: много бед приносили его последователи в погоне за силой, властью и черными умениями. Посему выходит, колдуна надо изловить и отвести на суд к князю, что правил этой волостью.

Убедившись, что раненый заснул, Славур обратился к хозяйке дома:

– Бабушка, как он с такими ранами сам до деревни дошел? Принесли-то его местные. Не здешний ведь. Откуда он, может, знаешь?

– Да как не знать? – всплеснула руками старушка. – Знатный парень-то. Его отца Хромым Третьяком зовут, глава местных старателей, мужики золото в горах моют под его началом. А это младшенький его – Бажан. Имение у них к югу от деревни в паре верст. Дом добротный, стайки для скота, сараи, для рабочих бараки. Все по уму. Кто ж такое осмелился сотворить? Третьяка, как смерть, боятся, нрав у него крутой. Сам хромой, так провинившимся повадился ноги дубиной перебивать. Недобрый он человек, но работу людям дает, на оплату не скупится…

– Бабуль, Бажан до утра проспит. А я пройдусь к имению. Может, отец не знает, что с сыном беда, предупредить надо. И проверить бы, все ли там ладно, – решил Славур, на всякий случай опоясываясь мечом и беря с собой боевые талисманы. Руны, начертанные на них, могли утихомирить нечисть, ненадолго обуздать скверну.

– Сходи, сынок, пойдем, я направление укажу да лампадку дам. Темень сегодня, будто бесовская свадьба, – хозяйка вышла с ведуном на улицу, объясняя, как дойти до усадьбы Третьяка.

Тьма стояла непроглядная, но Славур одолел путь до имения споро. Хотелось после урвать хоть немного сна. Но усадьба встретила ночного гостя мертвой тишиной. Тяжелые кованые ворота были распахнуты настежь, ни одна собака не залаяла при приближении чужака, что заставило Славура потушить лампадку и войти внутрь, предварительно налепив на себя талисман тихой поступи.

Открывшаяся взору картина потрясала. Такого он еще не видел. Сторожевые собаки валялись посреди двора со вспоротыми брюхами, рядом лежали выпотрошенные тела молодых мужчин. Видимо, это слуги или работники приисков, одеты были больно скромно. Послышался странный стук. Когда Славур обернулся, то увидел, что ворота сараев и стаек открыты, к дверным балкам привязаны веревки, а на них болтаются привязанные на ноги женщины со вскрытыми горлами. Порывы ветра качали тела, и они бились о косяки.

– Какого гуля болотного? – прошептал Славур, глядя на эту неописуемую жестокость. Что-то подсказывало, живых ведун здесь не найдет, но он ошибся. Тишину разорвал дикий нечеловеческий вопль, ведун вынул из ножен верный клинок, подарок наставника. Меч был легким, но прочным, из дорогого сплава, навершие украшала серебряная вязь, гладкая рукоять удобно ложилась в руку, а перекрестье мастер покрыл защитными рунами, что позволяло мечу «чувствовать» скверну. Руны вспыхивали красноватым светом, предупреждая о близости тьмы. Вот и сейчас гарда засияла кровавым отблеском.

Славур влетел в дом Хромого Третьяка, едва не запнувшись о лежащее на пороге тело. Юноша, похожий на его пациента, был вспорот так же, как и мужчины, найденные во дворе.

Миновав сени, ведун вошел в просторный зал, где вновь потрясенно замер. К потолочным балкам были привязаны крепкие пеньковые веревки, а на них за руки подвесили, видимо, хозяина дома. Он был раздет, даже исподнего на нем не осталось, а все его дряблое тело покрывали глубокие порезы, из которых кровь стекала в большой таз.

– Помоги! – из последних сил прохрипел старик, Славур бросился к нему, желая скорее перерезать веревки, но неведомая сила отбросила его назад к выходу.

– Так-так-так, – пропели у него под ухом. Ведун обернулся и увидел рядом с собой пацана. Лет тринадцати-четырнадцати от роду. Но в руках он держал меч из черной проклятой стали, от которого веяло скверной, Парнишка уляпался в чужой крови так, что едва видны были светло-русые волосы, и оказалось сложно определить изначальный цвет рубахи. Его голубые глаза отливали каким-то дьявольским алым цветом. – Какой гость. Никак, светлый ведьмак на огонек зашел? Охотник?

– Ты… это все ты? – выдохнул Славур, разглядывая колдуна и не веря своим глазам. Щупленький, низкорослый, но меч держит крепкой хваткой, а в другой руке у него кувшин серебряный с выбитыми на нем древними рунами, каких ведун и знать не знает.

– А ты тут, мил человек, еще кого высмотрел? Так скажи, вдруг, я не всех порешил? – чудовище в людском обличии заливисто, по-детски рассмеялось.

Славур тем временем разобрался с опутавшими его ноги чарами и вскочил с пола, атакуя. Он швырнул в паренька связывающими талисманами и попробовал достать острием клинка, но мальчишка с проворством увернулся, отскакивая поближе к жертве:

– Я бы с тобой, Хряк ты драный, еще поиграл, да у меня тут непредвиденные обстоятельства… – гадюкой прошипел темный, пронзая сердце старика мечом. Тот булькающе вздохнул в последний раз и отдал небесам душу.

– Зачем? Что за грязный ритуал ты задумал? – прорычал ведун, вновь пуская в ход талисманы.

– Ритуал? А-ха! Не лез бы ты не в свое дело, – фыркнул темный.

Завязалась драка, тут и там мелькали сгорающие талисманы, но мальчишка никак не хотел ловиться в руки охотника на нечисть. От рун ловко уворачивался, от клинка чужого уходил, а своим черным оружием оставлял на теле Славура болючие царапины, которые тут же краснели и воспалялись. Они кружили по комнате, хлюпая сапогами по чужой еще свежей крови, клинки звенели, схлестываясь до искр, и хоть Славур был старше и опытнее, никак не мог сладить с мелким проворным чернокнижником, пока не догадался использовать последнее средство – зачарованную веревку для лисы-оборотня. Зверь тот был приблудный, из соседней страны, пакостил много, руны его не брали, вот и пришлось иной способ выдумывать. Старый Филантий мастерством изготовления лисьих ловушек владел и научил Славура. Веревка эта пропитывалась специальным отваром, калилась в печи, а затем на нее наносились руны стойкой краской да читался заговор. Едва жертва попадала в петлю из заговоренной веревки, та затягивалась у нее на шее, и только ведун решал, удушит она лисицу насмерть или просто лишит чувств.

Славур парня убивать не хотел, душу чужой кровью пачкать, лишь поймать и отдать под суд. Веревка свое дело сделала – затянулась петлей на худой мальчишьей шее, придушила, тот выпустил меч из рук, впиваясь длинными тонкими пальцами в удавку, пустил по веревке поток скверны, но сил сжечь заговоренную удавку не хватило. Подергался немного да притих, только глаза сверкали злобой и немым обещанием отыграться на ведуне за его вмешательство: слова более не сказал, только взглядом в землю закапывал.

Так и приволок Славур его на привязи в деревню и запер в пустом хлеву.

Бажан за несколько дней немного оправился и вызвался идти к князю вместе с ведуном – вести убивца на суд и свидетельствовать.

Едва парня втащили в богатый терем князя в столице волости, как тот, моложавый, но слегка обрюзгший от праздности, воскликнул:

– Тихомир! Вы что делаете? Развяжите немедленно и верните ему добро его!

Меч и кувшин Славур с собой прихватил, как доказательство вины. Слуги их тут же вырвали из его рук.

– Погодите, но…

– Развязать! – рявкнул князь. Потом он все же выслушал и ведуна, и Бажана. Едва те закончили рассказ, он приказал вывести Славура за дверь, а Бажана попросил остаться.

Когда тот вышел наружу, был белее снега и проговорил только одно:

– Уходим, быстро!

– Да что случилось? Этого гуля болотного казнить мало! – воскликнул Славур, намереваясь вернуться в залу - объяснять князю, что натворил этот чёрт.

– Не понимаешь ты, ведун, – горько усмехнулся юноша. – Чёрт твой у князя придворный колдун-чернокнижник. Под особой защитой. Ежели я буду на своем стоять, меня вместо него повесят. С тобой вместе. Наше слово против слова князя ничего не стоит!

А колдун, уже опоясанный мечом, вышел из залы следом и тихо-тихо прорычал:

– Славур, значит? Даст небо, свидимся еще. Но лучше бы тебе меня никогда больше не встречать. А ты, Бажан, жди. Я еще к тебе наведаюсь. И ты знаешь, почему и за что.

Бажан едва дух на месте не испустил под тяжелым взглядом чернокнижника, а Славур вскинулся:

– Да как ты…

– Да как я что? Вот гляжу на тебя – хорош. Силен, красив: черноглаз, волосы – крыло ворона, крепок, кровь с молоком. Холеный, нужды не знал. Небось, жених завидный. Лови!

Славур на инстинктах схватил вещь, что ему бросили, и руку свело от дикой боли. В ладони лежала старинная монета, до того затертая, что уже нельзя было определить, откуда она и какую ценность имеет.

– Думаешь, как жить знаешь. Думаешь, судить можешь. Думаешь, справедливость несешь. Побудь-ка в чужой шкуре – грязью под ногами, пустым местом, собакой, какую каждый пнуть норовит. Если и тогда веру да свет не растеряешь, потащишь меня на виселицу, так и быть.

Приоткрывший глаза Бажан, глянув на Славура, вдруг заверещал, будто призрака увидел. Ведун дошел под вопли местной челяди до ближайшей бочки с водой, что в достатке стояли у двора, и посмотрелся.

– Что за… – лицо его было покрыто гнойными язвами, волосы торчали колтунами, глаза налились кровью. Нежить и то краше! – Что ты сделал?

– Ничего. Морок это. Но большинство людей будут только этот морок видеть. И многие к тебе лечиться пойдут или защиты просить? Сам как нечисть теперь. Кто тебя пустит на порог, а, ведун? – Тихомир подошел к нему, посмеиваясь. – Добро пожаловать на дно, ведун. Поживи в моей шкуре.

– Так ты на урода не похож, - прорычал Славур

– А люди не только за уродство гнобить могут. За происхождение, за нищету, за слабость. Если нет ничего за душой, так для прочих ты хуже бродячей собаки, – Тихомир улыбнулся теперь грустно, сразу взрослее выглядеть стал. – Ладно. Если встретишь тех, кто сквозь этот морок тебя разглядит, жизнь не таким пеклом покажется. Тут уж как повезет. Иди, поборник тьмы. Так станется, только она тебе и останется.

 

И Славур пошел. Попрощался с бабушкой, что видела его прежним, и оказался в своем собственном Пекле. В большинство селений его не пускали, камнями забивали, собаками травили, слушать не желали, что не болезнь это заразная, а проклятие. И как не бился ведун, а снять чары темные не мог, даже мудрый Филантий бессильным оказался.

Так и забрел он в эти гиблые места у Древних проклятых Могильников. Скверны здесь было столько, что виски ломило, жили тут ссыльные со всех краев страны. Люд суровый, ко всякому привыкший. Вот и поселившийся в заброшенной лачуге прокаженный никого не испугал. А как поняли, что не заразный, так и вовсе в покое его оставили, а иногда и за помощью обращались. Лекарей в здешних местах мало было. По роже ли выбирать? Так и прижился ведун в глуши, расставшись с мечтами свет белый поглядеть, да себя показать. Нет-нет порой, такая тоска и злость накатывали, сил не хватало: мир хотелось дотла спалить, особенно чернокнижника этого, но боролся он изо всех сил с ненавистью в сердце. Знать по судьбе ему испытание. Что ж горевать о несбывшемся? Жизнь идет, в здешних местах Славур и околдованным сгодился. Вон, намедни в семье кузнеца беда приключилась: дочка малая, Величка, по ягоды пошла. И небо знает, что с ней в Могильном Лесу приключилось, но занемогла и слегла: глаза черным налились, вены тоже почернели, лихорадка взяла. Чем только Славур не поил ее, какие руны не рисовал, хворь никак не отступала. Уже все отвары и настои перепробовал, а жар держался, чернота дальше расползалась...

 

Славур, вынырнув из воспоминаний, подхватил глубокую корзину и отправился в Могильный Лес. Даже днем там было сумрачно, вековые деревья переплелись кронами, не пропуская ни лучика солнца, и если сойдешь с проторенной тропы, наверняка, сгинешь, и костей не отыщут.

Тропка сама легла под тяжелые сапоги, ведун знал, что нужные травы растут на востоке, близ Безымянных Курганов. Тех самых Могильников, пропитанных скверной. Туда и направился. Тишина в округе стояла мертвая. Почти такая же, как в усадьбе Третьяка в ту ночь. И ни криком, ни стуком не обрывалась. Но едва Славур углубился в лес, повеяло дымом костра, послышался треск горящих сухих веток.

– Это кто огонь развел? Все умертвия сползутся, – нахмурился ведун, прибавив шагу. На свой страх и риск сошел с тропы и, продираясь, через лесную чащобу, вышел на маленькую полянку. На ней рдел небольшой костерок, у которого спиной к Славуру сидел мужчина. Коротко-стриженные русые волосы, прямая спина, знакомый черный меч в ножнах…

– Ты? – прохрипел ведун. Чернокнижник обернулся к нему, сверкнув знакомыми голубыми глазами, и прошелестел, словно осенняя листва:

– Тише ты, не верещи. Мертвецов приманишь. Ты, ведун, слыхал легенду про черную воду?

– Про что? – Славур даже враз накатившую злобу растерял от удивления. Тихомир говорил с ним, будто старый друг, с которым они вчера расстались. Не узнал что ли? Рука сама потянулась к мечу. Раз нет суда на тварь эту, так он сам осудит и приговор исполнит!

– Подойди к костру, Славур. Монету мою выбросил, небось? – усмехнулся колдун. Узнал, как же. Теперь Тихомиру было за двадцать, похорошел, расцвел, в плечах раздался, а красные всполохи в глазах на месте остались.

– Да как ее выбросишь, – хмыкнул ведун, отпуская рукоять меча и ругая себя за вспышку гнева. Ведь слово давал руки свои кровью не обагрять. – Обратно в карман возвращается, шельма.

– Верни, – Тихомир протянул руку, и вложенная в ладонь монета прожгла ее до плоти, а потом была брошена в костер под нечитаемый взгляд ведуна, который теперь не совсем понимал, чего ждать от старого врага. – Ошибся я в тебе, значит? Не озлобился, хоть и забился в нору кротом. Все так же люду помогаешь, хвори врачуешь, за слабых заступаешься?

– А ты все так же людей проклинаешь да вырезаешь их, как свиней, целыми семьями? – не остался в долгу Славур.

– Хромой и семейка его за дело получили. Если расскажу, ты ведь не поверишь. Давай-ка покажу, - предложил Тихомир. – Коль не боишься, садись рядом да коснись моего меча. Не бойся, больше не прокляну…

Славур, чуть помедлив, все же присел рядом с колдуном и положил ладонь на черный меч, который едва ли не загудел, ощутив живу, свет, что питал ведуна. На плечи навалилась тяжесть, глаза закрылись, и он, будто в бездонный колодец, рухнул в омут чужой памяти. Глядел чужими глазами, слышал чужими ушами, да боль от толстой палки ощущал чужой спиной.

Славур огляделся, найдя себя в бедной избе, увидел Хромого Третьяка, нависающего над щупленьким мужичком, русоволосым да голубоглазым, стоящим перед хозяином приисков на коленях.

- Куда слиток дел, Ждан? – недобрым голосом пробасил Третьяк, замахиваясь палкой.

- Да всеми Богами клянусь, батюшка, не брал я. Отродясь не крал! – оправдывался мужичок, да только Третьяк плюнул ему в лицо и кивнул мужикам, зашедшим в избу из сеней. Так Славур увидел впервые, как человеку ноги перебивают.

А потом глядел, как мужика этого в домовину несут. Знать, захворал после избиения да не оправился. Далее еще страшнее. Ведун-то парень чистый был, девок голых и не видел. Поначалу зеленый был жениться, а потом кто ж на него с его корявой рожей посмотрит. А тут увидел, как с совсем молодой девчонки сарафан стаскивают, а потом нижнюю рубаху, как женщина постарше, рыдая, умоляет дочь не трогать, ее взять… тут видение и оборвалось.

- Понимаешь теперь? – шепчет Тихомир, убирая его руку с черного клинка. - Он всех родных моих извел, ведун. Отцу ноги переломал за то, что он, якобы, с приисков самородок золота украл. А папка честный был, никогда чужого в карман не тащил, – огонь мерцал в глазах чернокнижника, и на миг Славуру показалось, что в них слез невыплаканных море. Верно, почудилось. Твари темные не плачут. – Как отца извел, мать и сестру силой взял. Мать позора не вынесла, повесилась в амбаре, а сестру он во хмелю до смерти забил. Мне девять лет было, взять с меня было нечего. Кроме дома отцова. Меня он за порог в одних портках и рубахе вышвырнул, а дом продал потом на разбор. Да не просто вышвырнул, еще и дубиной своей отходил. По ногам хотел по привычке, а я руки подставил. До сих пор на правой пальцы почти не двигаются, все кости мне перемешал. Лечишь ты такие раны, ведун? Можешь душу чужую залатать, чтоб как новая была? Думаешь, тащил его кто на суд? Не нашлось для меня справедливости. Я не знаю, как из села ушел, как выжил. Очухался в пещере за прииском, а там меч этот да книги старые. Читать я плохо тогда умел, но кой-чего разобрал. Боль, там говорилось, скверну притягивает, подчиняет. А во мне этой боли было с вершком. А потом хозяин пещеры пришел. Доброгнев его звали. Старый уже был. Прихлопнуть меня хотел, как муху, да пожалел отчего-то. Учить меня решил. Вот я и научился. Доброгнев через три зимы помер, а я пошел, куда глаза глядят да ноги ведут. Привели они меня в княжеский терем. Я поначалу рабочим нанялся, лошадником, там и вызнал, что князь наш все жить хотел подольше, выглядеть помоложе да силу мужскую сохранить до преклонных лет. Ну, я ему и наплел, что Третьяк на прииске настоящую драгоценность нашел. Кувшин с волшебными рунами. Если его кровью наполнить да потом этой кровью умыться…

– Что за сказка дурная? – прошептал Славур.

– Сказка не сказка, а Хромому я хитростью смертный приговор подписал. Князь велел любой ценой кувшин раздобыть. Думаешь, чего он в него так вцепился? А кувшин этот я в пещере вместе с мечом нашел. У Доброгнева он хранился, пока тот в царство Мораны не спустился. Конечно, молодость тот кувшин не продлит, сколько крови в него не лей. Это сосуд для черной воды – чистой скверны, что может дать огромную силу или мучительно убить. Одной капли достаточно, чтоб отравить воду в местной реке. А если окунуть в эту воду оружие, оно разрубит потом даже камень. Когда-то этот меч уже был омыт черной водой, да времени много прошло, ослабла его темная сила.

Извел я Третьяка и усадьбу его. Око за око, ведун, жизнь за жизнь. А потом отправился черную воду искать. Доброгнев все мечтал силу эту получить, да не дожил. А вот мне улыбнулась темная удача. Десять лет бродил по земле. Нашел я источник черной воды, набрал кувшин. Всего один кувшин человек оттуда взять может. Да набрать-то ее можно в любой час, а забрать сосуд только в ночь полной луны можно. Поспешил я, дурной, а после не доглядел. Девчонка какая-то воду из кувшина выпила. Выпила, веришь? Дрянь, что сильнее любого яда! Думал, прямо на месте помрет, а она на своих ногах ушла. Но кому под силу такое?

– Величка, – прошептал Славур. – Вот что с ней сталось. Тебе-то к чему сила эта? Зачем искал столько лет, раз свершил уже мщение свое?

– Говорят, вода эта живое убивает, а мертвое возвращает, ведун. Вернуть хочу, что потерял, - прохрипел Тихомир. – Да только теперь не выйдет ничего. Второй раз источник мне уже не откроется, и даже если из девчонки скверну назад вытянуть, неизвестно, будет в ней прок или нет. Столько трудов, ведун, и даром все, хоть ты тресни!

Славур разглядывал того, кого много лет считал своим врагом. Казалось, вот он – убей, отомсти, казни, сам судья и жертва, а руки будто свинцом налились. Попробовал он представить, как бы сам жил, случись с ним столько бед. Разве мудрено тут спятить? А месть никого счастливым не сделала. Вон, сидит колдун этот: и умен, и талантлив, и собой хорош… а руки по локоть в крови, да в душе дыра такая, что сгинуть в ней можно. Не утолила пролитая кровь ни боли, ни обиды, ни скорби.

– Тихомир, ты же понимаешь, что скверна призовет упырей, а не твоих родных? – проговорил он, тяжело вздохнув. – Нет такой силы, чтоб мертвое в живое обратить.

– Да все равно мне ведун. Я и сам страшнее упыря теперь, – усмехнулся чернокнижник. – Сам могу мертвого разбудить и душу околдовать. Ты иди, снял я с тебя ту порчу. Снова пригож, хоть сейчас под венец. Не проняло тебя и за десять лет. Значит, и еще через десять не проймет. Бережет тебя судьба, не дает с пути праведного свернуть.

– Знал бы ты, сколько раз я мечтал тебе шею своротить, – бормочет Славур. – Да только, видно, жизнь для тебя тошнее смерти. Тихомир, та девочка ни перед тобой, ни перед твоей семьей ни в чем не виновата. Научи, как ей помочь? Сколько крови еще должно пролиться, чтоб ты насытился? Жизнь твою один Третьяк сломал, а ты всех в имении до последней собаки погубил. Разве это равноценно? А теперь и Величка. И скольких еще ты извел за десять лет.

– Изводил я только тех, на кого судом управы не было, - гадюкой зашипел Тихомир. – А что до слуг Третьяка… Все знали, что он творит, все с его рук ели. Не были они безвинными. А девочка… ее жизнь мне ни к чему. Хоть выживет, хоть умрет, мне оттого проку никакого. Но можно попытаться хотя бы вернуть воду в сосуд, может, на что и сгодится. Принеси девку сегодня в полночь сюда. Я ж не зверь, ведун.

Тихомир встал, отряхнул дорожный плащ и пошел в лесную чащу:

– Здесь тебя ждать буду. Не опаздывай.

Славур, бросив корзину в чаще, кинулся к селению бегом, едва не промахнувшись мимо тропы.

Дома у кузнеца его не признали даже, только лишь по голосу в нем лекаря различив. Ведун, как мог, объяснил им причину Величкиной хвори, но отец девочки уперся:

– Не пущу, – говорит, – дочь к чернокнижнику. Недоброе это. Небо само решит, жить ей или умереть. Иди отсюда, Славур.

Да и вытолкал ведуна за порог. Не драться же с ним, дурным. Славур присел у забора, задумавшись.

– Он может помочь? – к нему вышла Верена, старшая сестра Велички. Ладная девка, коса до пояса, щеки румяные, глаза зеленые, трав лесных ярче… давно на нее ведун заглядывался, да где ему было под мороком к такой красе свататься?

– Может. Старый знакомец мой. Еще и не такое может, – вздохнул ведун. – Видишь, как проклял, так и назад забрал, ни слова вслух ни произнеся.

– Жди нас вечером у леса, – решила девушка, возвращаясь в дом. Отца гневить не стоило.

 

Ближе к полуночи Славур стоял на границе Могильного Леса вглядывался в темноту, ожидая Верену. И вскоре она показалась с ослабевшей сестрой на руках. Еле несла, но шла упрямо.

– Дай, я сам, – отобрал ведун у девушки родную ношу и углубился в лес. Верена хвостиком шла за ним.

С трудом отыскал он знакомую полянку, но костер на ней теперь был больше и полыхал ярче, а Тихомир сидел лицом к поздним гостям. Ждал:

– Клади девчонку возле костра, Славур, а сам отойди. А ты, красавица, лучше назад беги, не бойся, тебя не тронет ни зверь, ни тварь какая, – спорить с колдуном никто не решился. Взгляд его – жуть жуткая.

Тихомир подошел к Величке, приподнял ее и наклонил голову девушки над кувшином, приговаривая:

– Была вода, как ночь черна, как боль горька, как смерть чиста. Взяла вода слезу из глаз, из сердца свет, из тела кровь. Дала вода пригоршню тьмы, глоток тоски и скорби тень… – Славур видел, как из глаз Велички потекли черные слезы, которые Тихомир собирал назад в кувшин. Последняя капля упала в сосуд, и чернокнижник, выдыхая, поставил его наземь, договаривая:

– Умой, вода, печаль мо… – и в этот миг скверна из кувшина, обратившись змеей, устремилась вверх и обвилась вокруг шеи темного. Славур кинулся к нему, а Тихомир, хватая воздух из последних сил, прохрипел:

– Что вылупился? Бери девку и беги! Беги. Сбудется желание твое, за все свои дела черные отвечу. Перед судом извечным. Уходи, – и разжал ладони, которыми удерживал скверну, не давая себя окончательно придушить. Верно, вспомнил сейчас удавку, которой Славур его пленил десять лет назад…

Славур глядел на него, задыхающегося, нелепо дергающего ногами в добротных сапогах, покрасневшего и почти сдавшегося, и понимал, что зла больше не держит. Он не властитель Прави, чтоб решать, кто достоин жить, кто нет. И смотреть не мог, как другой человек гибнет. Пусть и трижды темный он.

Решение было донельзя глупым и сиюминутным, да что уж там. Славур рубанул мечом по скверне, что оказалась крепче камня, меч его раскололся надвое, погасли руны, а змея, обратившись водой, ушла в землю, будто не было. Тихомир, как подкошенный, рухнул на примятую траву, но дышал.

– Живые, – прошептал Славур, присев рядом. А потом встал, чтоб подбросить дров в костер. Сидеть в темноте не хотелось.

Тихомир вскоре очухался, прокашлялся и сел. Ведун сидел рядом, а Величка откуда-то взяла его темные руны, выбитые на костях упырей, заставила их крутиться в воздухе, будто черных бабочек и светиться недобрым красноватым цветом.

– О, как? – буркнул Тихомир себе под нос. – Учить девчонку надо, а то всю деревню изведет…

– Что делать будешь теперь, чернокнижник? – подал голос Славур, ширяя палкой угли костра.

– Так был у нас договор, коль свет свой не утратишь от проклятия, сможешь вновь меня на суд отвести. Бажан-то жив до сих пор. Он как в наследство вступил, приют для босяков открыл. Много сирот под крыло взял. Как ни чесались руки последнего из Третьяковых приговорить, а жалко детей было. Опять по миру без него пойдут. Так что свидетель и спустя десять лет найдется, а заступаться за меня некому больше. Помер князь, не шибко-то омолодился, – рассмеялся Тихомир.

– Ты сказал, учить Величку надо? – нахмурился Славур. – Вот и учи. Мне-то твоя наука неведома. Твоя смерть, может, и справедливой будет, а ничего не исправит. Как смерть Третьяка ничего в твоей судьбе не поправила. А начать жить по совести не поздно. Ты же не только мечом махать да порчу насылать можешь?

– Не только, – эхом отозвался колдун. – Да только зачем все это? Столько лет к цели шел, и все коту под хвост из-за дурехи этой.

- Может, тебя судьба от страшной ошибки сберегла? Разве ты хотел видеть гуля какого с лицом матери? А что бы она тебе сказала, вздумай ты ее память осквернить? Тихомир, перед тобой столько дорог открыто, а ты по заросшей тропке бредешь. Пошли в деревню. Величку научишь даром свалившимся на нее управлять. Да и места тут неспокойные, два ведуна всяко лучше, чем ни одного, а мне еще кузнеца уговаривать, чтоб меч восстановил. А тут поправимся, можно будет и по свету побродить…

– В надзиратели мне хочешь записаться? – рассмеялся Тихомир. – Чтоб бед не натворил больше?

– В друзья. Думается, друг тебе нужнее надзирателя, - сказал Славур, и сам в свои слова поверил. Казнить легко, судить легко. А ты попробуй убереги сердце заблудшее. А как уберечь? Только добрым словом да состраданием. Тихомира добру никто не учил, только злу. Может статься, не поздно еще? Славур протянул руку, и через мгновение за его ладонь схватилась крепкая рука с жженым клеймом ушедшего проклятия:

– Упырь с тобой, ведун. Не пожалей.

Славур подумал, что жалеть не станет. «Погубить чужую душу – дело плёвое. А ты возьми, да хоть одну спаси», - шепнула совесть отголоском прошлых мыслей.

«Возьму, – решил он, – и спасу».

Он подхватил на руки Величку, и втроем они вышли из леса, где ждала их красавица Верена и новая дорога. Кто знает, куда она приведет?

«За травами так и не сходил», – вспомнил Славур и улыбнулся. Над Могильным лесом забрезжил рассвет.