Судьба поэта

ПОЭТ В БАНЕ

 

Я очень любил ходить с отцом в баню. После неё он давал мне с полдюжины трёхкопеечных монет и я пулей летел к автомату с газированной водой. Лимонад был очень вкусный. А потом мы с отцом шли в буфет и он мне покупал всякие вкусняшки типа пирожных и кексов. Ну а что ещё шестилетнему мальчугану для счастья нужно?!

Но сначала нужно было пройти сквозь огонь, воду и медные трубы, как говорится. Ходил с отцом париться, потом в душ, потом самостоятельно мыл голову. Спинку тёр отец. И всё это время между рядами мраморных полок в центральном проходе ходил взад-вперёд какой-то задумчивый голый мужик со скрещёнными на груди руками. Все моются, разгорячённые мужики с берёзовыми и дубовыми вениками носятся в парилку и обратно, а тут такое… вообще за пределами моего детского понимания.

– Кто это?

– Это поэт, сынок. Он так думает…

???

 

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

 

Это был 1980 год. Да, тот самый. Именно тогда меня впервые напечатали в городской газете. Просто пришёл туда с тонкой ученической тетрадкой, в которой было всего… три первых моих стиха. Мне сказали, что будут печатать. И напечатали. Все три. И даже заплатили первый гонорар. На радостях я тогда аж два торта купил. Всё во мне ликовало. Больше всех радовался, конечно, мой отец.

Как оказалось, не все моей первой публикации были рады. Особенно были дико возмущены некоторые постоянные члены литгруппы при газете – какая-то мадам Брошкина, о которой я до того и слыхом не слыхивал, и… тот самый поэт из бани. Мотивация у них была самая простая: мол, они в эту литгруппу годами ходят и их всё не печатают, а тут какого-то малолетку со стороны публикнули сходу. Я только недоуменно пожал плечами…

 

ИСТОРИЯ ИМЕЛА ПРОДОЛЖЕНИЕ

 

И в один безоблачный день отец сказал, что поедем к его сотруднице, которая работала вместе с ним в экспериментальном цехе. Нас встретила пожилая женщина с печальными глазами, которая сразу подвела меня к письменному столу и сказала, что у меня есть только 3-4 часа, а потом вернётся её сын. Да, тот самый… поэт. И попросила разобраться со всем его достоянием, как можно быстрее. Во всех ящиках стола лежали десятки исписанных аккуратным почерком толстых общих тетрадей в клеточку. Я впал в полный ступор. Это была проза. Но отец просил избегать резких выражений и я просто сказал, что прозу не пишу и поэтому оценивать её не могу. И тогда печальная женщина достала из одного ящика стола с дюжину толстых тетрадей со стихами. И с надеждой посмотрела на меня и переглянулась с моим отцом. Я просмотрел по паре-тройке текстов из разных тетрадок и мне действительно стало страшно. Что сказать безутешной матери? Я и сам тогда ничего не знал про ямбы, амфибрахии и прочие премудрости, но чувство ритма во мне было изначально. Спокойно объяснил и показал на примерах, что тексты технически не очень – размер скачет, ритм гуляет, рифмы то есть, то нету. Ну и содержание не айс… потому и в газету не берут. И с годами лучше писать тоже не стал. И я тут ничего не решаю, а всё решают редактора газет и журналов. Мне показалось, что меня поняли. И даже сказали «спасибо». В доме повисла могильная тишина. И полная безнадёга.

Потом этого поэта бросила жена. Видимо, что не от мира сего был. А потом его сбила машина. Насмерть. Вот такая печальная история…

 

1986. БЕЛОРУССИЯ. ГОРОД МИНСК

 

В том году я проходил преддипломную практику в одном из республиканских НИИ. Там же отпечатал на машинке дюжину своих новых стихотворений и отправился со своими товарищами-однокурсниками прямым ходом в толстый республиканский журнал под эгидой Союза Писателей.

 

– Написано вполне профессионально, к технике претензий нет, но нам нужно что-то такое…

 

– Какое именно? Поясните, пожалуйста.

 

Зав отделом поэзии долго рылся в номерах ранее вышедших журналов. Я терпеливо ждал.

 

– Вот, пожалуй…

 

Я начал читать.

 

«Ловлю себя на мысли, что мне все время хочется цитировать самого Дзержинского. Его дневники. Его письма. И делаю я это не из желания каким-либо образом облегчить свою журналистскую задачу, а из-за влюбленности в его личность, в слово, им сказанное, в мысли, им прочувствованные. Когда у меня вырастет сын, мы обязательно приедем на эту землю вместе, чтобы поклониться неумирающему духу того, чье имя – Феликс Дзержинский – «меч и пламя» пролетарской революции…» Это была статья «Меч и пламя революции» будущего Нобелевского лауреата, а тогда лауреата премии Ленинского комсомола, члена Союза писателей СССР, кавалера ордена Дружбы народов Светланы Алексиевич. Да, той самой Алексиевич.

 

Я впал в полный ступор.

 

– Простите, но это проза…

 

– И, тем не менее… Вы просили подсказку, я Вам её дал.

 

– Нет, так писать я никогда не буду.

 

– Как Вам угодно…

 

Зав отделом поэзии только развёл руками, а я пошёл на выход.

 

– Боже, на тебе лица нет. Ты весь белый, как снег. Поехали домой?

 

Была зима, был месяц январь, и кругом было белым-бело.

Мы втроём подошли к ближайшей остановке. Там в газетном киоске я увидел другой республиканский журнал и попросил его посмотреть. Раскрыл его на той странице, где был указан адрес редакции…

 

– Это далеко отсюда?

 

– Нет, не совсем. В паре кварталов отсюда примерно. Можно даже пешком пройтись. А, может, не надо? Вдруг сердце не выдержит? А вдруг и там будет облом? И так бледный, как смерть…

 

– Вот если и там облом, то с этим делом я завязываю навсегда. Я вам обещаю!

 

– Ну, тогда пошли…

 

Приходим. Подходим к женщине в остеклённой кабинке. Показываю ей пачку листов с машинописным текстом.

 

– Здравствуйте! Это мои стихи. Как можно попасть в редакцию журнала?

 

– А это…

 

– Это моя группа поддержки. Будут ногами вперёд выносить, если не примут…

 

Женщина критически окинула меня взглядом и позвонила в редакцию.

 

– Посидите пока, за вами придут.

 

Долго ждать не пришлось. К нам подошёл молодой человек и пригласил следовать за ним по парадной лестнице. Мы вошли в просторный кабинет, где за столом сидела строгая дама в очках. Меня она пригласила сесть напротив себя, а ребятам предложила диванчик с двумя креслами чуть в стороне, где на журнальном столике лежали журналы. Мне она предложила несколько подборок стихов.

 

– Почитайте, пока я буду читать Ваше. Эти стихи будут опубликованы в ближайших номерах журнала.

 

Я кивнул. И все дружно погрузились в чтение. Время от времени ребята боковым зрением переводили глаза то на неё, то на меня, но понять что-либо по её лицу было невозможно. Они сочувственно опускали свои глаза в пол, показывая мне, что зря я всё это затеял…

 

– Ну что скажете, молодой человек?

 

– А хорошо. Интересно написано и оригинально, у каждого автора есть свой почерк, их не спутаешь друг с другом.

 

– Верно. И я Вас поздравляю. Ваша подборка принята к публикации и будет опубликована в течение этого года. И вторая хорошая новость – со следующего номера наш журнал становится всесоюзным, кардинально будет увеличен тираж, качество будет намного лучше, ну и продаваться будет на всей территории СССР, а не только в Белоруссии. Вы мне только биографию о себе сейчас напишите небольшую. Но не банально в стиле «родился, учился, жил, помер». И свой домашний адрес.

 

И пододвинула ко мне лист чистой бумаги. Я начал писать: «Когда учился в школе, хотелось всё знать и всё уметь…» Ну и так далее…

 

– Да, Вы всё правильно поняли! – Дама прочитала моё резюме и улыбнулась. И мы все дружно заулыбались в ответ.

 

– Спасибо Вам огромное!

 

В общежитие мы вернулись позже всех, и мои товарищи сразу стали рассказывать о наших приключениях сего дня.

 

– А у него был такой вид, как у японского камикадзе… нет, как у того самурая, делающего сеппуку, или харакири… и всё такое…

 

Через полгода журнал с моей публикацией появился во всех киосках «Союзпечати» на всей территории Советского Союза. В этот год мои подборки опубликовали в областных газетах Бреста, Гомеля, Брянска. А вот в лихие девяностые почти ничего не писал, когда вся страна была на грани вымирания по воле новоявленных шокотерапевтов.

 

ПОСТКРИПКТУМ

 

Много лет спустя узнал от одной знакомой белорусской поэтессы, что того самого зав отделом поэзии в весьма преклонном возрасте тоже сбила машина. Алексиевич стала Нобелевским лауреатом, развернувшись на сто восемьдесят градусов. А я нет, потому что считаю, что Родиной не торгуют.

И грош цена этой так называемой всемирно известной и якобы престижной

Нобелевской премии: Нобель – это бывший производитель динамита, которым

снабжали всю Первую Мировую Войну, заработав кучу денег на убийстве

многих миллионов людей. Точнее, это грант Дьявола продажным душам типа

Мефистофеля. Или падшим. Нормальным – весьма редко. Так будет честнее.

Я так всегда говорил, говорю и буду говорить, не обессудьте.

 

Тем более, грех мне жаловаться. Многочисленные победы в международных и всероссийских конкурсах, десятки публикаций в журналах, антологиях и альманахах тоже неплохой результат, как мне кажется. Короче, жив курилка. До новых встреч!