Колымский Иова
Ночь. Барак.
Сквозь щели в досках пробивался ветер — не просто холодный, а острый, как лезвие, медленно сдирающее кожу. Темнота в бараке была особенной: густой, вязкой, будто она пожирала не только свет, но и звуки — стоны, шёпоты, даже само время.
Я лежал на нарах, прислушивался. К тьме. К ветру. К чужому дыханию рядом.
Мой сосед — монах. В миру — Степан Иванович, в сане — отец Анатолий, здесь — З/к № 8765. Костлявый, с лицом, напоминающим потрескавшуюся гуашевую краску, и большими серыми глазами,
Мы сошлись на том, что он был болен. А я в прошлой жизни — врач.
Вдруг я перестал слышать его дыхание.
Замер. Потом медленно повернулся к темноте, где он должен был лежать.
— Отец Анатолий, спишь?
— Нет, Костя, не сплю.
— Ты правда ещё веришь?
Он перевернулся, и в черноте проступили два бледных пятна — его глаза.
— Верю, Костя. Верю.
— А как ты объясняешь, что Он позволил всё это?
— Слыхал про Иова?
В памяти всплыл гимназический учитель Закона Божия — Николай Петрович. Худой, с редкой бородкой клинышком, в потёртом пиджаке с блестящими локтями, восторженный. Он говорил о вере так, будто она была не догмой, а живой, хрупкой вещью, которую можно либо разбить, либо пронести через всю жизнь. Через десять лет я увидел его снова — в кожаном пальто, с маузером на боку. Он уже не учил, а допрашивал.
— Слыхал, отец Анатолий, слыхал. Человек, которого Бог отдал на растерзание.
— Не отдал, — еле слышно прошептал монах. — Разрешил.
За стенами выл ветер. Кто-то стонал во сне.
— В чём разница? — спросил я, и если бы не слабость, в голосе прорвалась бы злость.
— В том, что Бог не торгуется, — ответил монах тихо, будто из глубины колодца. — Иов думал: если он праведен, страдания обойдут его стороной. Но они пришли. И тогда он понял: праведность — не щит. Она просто… правда. А правда не защищает. Она просто есть.
Я замолчал, вглядываясь в темноту.
— Значит, всё зря?
— Нет, — монах кашлянул. — Страдание — не наказание. Оно… как снег. Просто падает. Ты можешь злиться, что замёрз, или понять — ты часть этого холода.
Я медленно повернулся к нему.
— Ты хочешь сказать, надо сдаться?
— Не сдаться, — прошептал он. — Перестать бороться с тем, что больше тебя. Бог… или лагерь… или просто жизнь. Ты не победишь. Но если перестанешь кричать «Почему я?» — может, станет легче.
Тишина. За стеной охранник щёлкнул затвором.
— По-твоему, это и есть смирение? — спросил я уже без злости — И в чём тогда разница между отчаянием, смирением и принятием?
— Отчаяние — это когда ты перестаёшь спрашивать, потому что уверен: ответа нет. Смирение — когда понимаешь, что вопрос был неправильный.
Снаружи глухо рухнула снежная глыба — будто земля вздохнула.
— А принятие? — мой голос звучал странно ясно, будто не из этого барака, а откуда-то из прошлого.
Монах вдруг улыбнулся — впервые за все время нашего знакомства.
— Принятие — это когда осознаёшь, что страдание никогда не было диалогом. Ты всё это время разговаривал сам с собой. А Бог… Бог просто молчал.
— Какая разница? Всё равно страдаешь.
— Разница в том, откуда боль, — приподнялся монах. — Отчаяние — когда болит потому, что мир не такой, как ты хотел. Смирение — когда болит просто потому, что болит. Без вопросов.
— А принятие?
Он задумался.
— Принятие… это когда боль становится частью тебя. Как шрам. Ты его не любишь, но он уже твой.
— Значит, Иов…
— Иов сначала отчаивался. Потом смирился. А в конце — принял.
— Принял что?
— Что Бог не обязан быть справедливым.
Тишина.
— А мы?
Монах перевернулся на бок.
— Мы не Иовы. Нам не Бог отвечает. Нам — 58 статья — он захрипел, наверное, когда-то это был смех ..
Я закрыл глаза.
— Значит, смирение — это когда перестаёшь ждать пересмотра дела?
— Нет. Смирение — это когда понимаешь: даже если его пересмотрят — тебе от этого не станет легче.
Снаружи завыла метель.
— А принятие?
— Принятие — это когда тебе всё равно, пересмотрят или нет.
Я вспомнил молодость. Жаркие кухонные споры с коллегой — Владимиром Иосифовичем Ш., таким же молодым врачом, увлечённым Юнгом, говорившим про Эго, Самость, которую обретаешь, когда умирает Эго …
— Получается, принятие приходит, когда умирает гордыня?
Монах не ответил.
Я лежал, слушал его ровное дыхание. Думал о Владимире Иосифовиче. Его расстреляли пять лет назад. Как раз за это самое «Ш.»
…
Через время я понял, что больше не слышу дыхания монаха.
Лежал, смотрел, как снег залепляет крохотное окно.
И вдруг ощутил — ни горя, ни страха. Только невыносимую лёгкость.
И тишину. Не отсутствие звуков. Ту самую, о которой говорил отец Анатолий. Великое, вселенское безмолвие, в котором, возможно, и был весь ответ.
Награды
Отзывы
blanko-negro27.07.2025
Правда у каждого своя. Непререкаема - истина, но это отвлечённое философское понятие не имеющее с жизнью ничего общего. Кроме того люди рождаются не для страданий, а для коммуникации с себе подобными т е с социумом. А в религии люди ищут, кто оправдания, кто утешения...примерно так....Беда в Росси началась даже не при большевиках, а гораздо раньше. Вспомним: Толстой, Достоевский, Герцен. Большевизм обострил эти крайности проявив свою звериную сущность...
Прощин Иван27.07.2025
Спасибо за Ваш отклик.
Вы правы — правда действительно у каждого своя, а поиски "общей истины" часто оказываются опасной ловушкой. Религия/ философия — всё это способы объяснить мир, но в конечном счёте каждый остаётся наедине со своим выбором: отчаяться , смириться или принять. И этот текст попытка осмыслить страдание, как неотъемлемую часть жизни человека, пусть он рождается и не для него, но с ним ему предстоит жить. Ваша мысль о коммуникации важна: может быть, единственное, что действительно спасает, — это попытка услышать другого. Спасибо, что прочитали и поделились своим взглядом
blanko-negro27.07.2025
Иван, рыбак рыбака..-) Россия дикое поле где гуляет лихой человек( кто то из классиков точно сказал) здесь и заложено отличие от Запада, где люди пусть и эксплуатируя ( буржуазия) но коммуницируют между собой.
Dear08.09.2025
Перестать бороться с тем, что больше тебя
Смирение — это когда понимаешь: даже если его пересмотрят — тебе от этого не станет легче.
— Принятие — это когда тебе всё равно, пересмотрят или нет.
столько цитат!
слушайте, Иван, прям вот всё...
ничего после этого читать не хочется, а только осмыслить.
можно добавить, у Вас очень лёгкий, красивый слог.
просто чудо просто ;)
Прощин Иван08.09.2025
Dear, спасибо, рад, что Вам откликается мое творчество и темы, которые мне интересны)
