Песнь Пьяного Петуха

Высокий дощатый забор с толстыми столбами и основанием из белого силикатного кирпича огораживал Завод Шампанских Вин вместе с большущим двором, где стояли наш дом, барак для рабочих и длинный ряд двухэтажных сараев. Плюс заросший до состояния непролазной чащи американским клёном пустырь, где раньше – давно, ещё до моего рождения – стоял второй барак-засыпушка, который потом снесли. На краю поляны, служившей нам футбольным полем и отделявшей сараи от чащи, возвышались, как два белых парохода, деревянные мусорные ящики, щедро вымазанные известковым раствором и обильно залитые хлоркой или какой-то другой интенсивно пахнущей антисептикой. Однако эти традиционные средства дезинфекции нисколько не впечатляли адаптировавшихся к ним мух. Наоборот, подозреваю, что они дополнительно привлекали этих назойливых инсектов к гниющим в мусорках пищевым отходам, вывозившимся лишь в случае достижения ими критической массы, грозящей нашему двору неизбежной экологической катастрофой. Впрочем, и для взрослых обитателей двора, и уж тем паче для нас, пацанов, сложный смрад гнилья и дезинфекции, источаемый помойками, стал давно привычным фоном, и ничуть не мешал большим дядям добывать из их разлагающихся недр опарыша для рыбалки, а нам гонять мяч или чижа в их напоённой ядовитыми испарениями сени.

 

По двору бродили куры под присмотром весьма задиристого петуха. Мусорные ящики, бесспорно, являлись их наследственной вотчиной. Сладострастно кудахтая, они рылись в гнилье, выклёвывая жирные белые личинки мясных мух и какие-то съедобные останки, квалифицированные жильцами как совершенно непригодные в пищу отходы. Курятник находился рядом, по ту сторону зарослей. Это была небольшая утеплённая избушка, обмазанная снаружи глиной и крытая рубероидом. Настил чердака был засыпан толстым слоем опилок, и знал об этом, кроме хозяина, только я, потому что это тёмное и тесное пространство над курятником было моим тайным убежищем. Хода на чердак не было, но одна из досок с переднего торца отодвигалась, и я по малости лет мог туда пролезать. Хозяином же и кур, и курятника был страшный человек Ванька Черкасов по произносимому за глаза и шёпотом прозвищу «головотяп».

 

Ванька отмотал срок то ли в десять, то ли в пятнадцать лет за убийство жены. Это был крупный, абсолютно лысый мужик лет за сорок с колючим, цепким и недобрым взглядом, ходивший особняком и ни с кем, на моей памяти, не общавшийся. Из рассказов моей бабушки я знал следующее. Ванька, живший вдвоём с женой, занимал в бараке для рабочих одну из тамошних одиннадцатиметровых комнатушек. Детей они не имели. В одно прекрасное время он нашёл себе другую бабу и решил уйти от жены к полюбовнице. Жена с таким оборотом дел не соглашалась, всяко грозилась и чинила ему скандалы. Но Ванька таки от неё ушёл на квартиру к той женщине. А вещи, особенно новое пальто и шапка, остались в комнате у жены, и она их нипочём не желала ему отдавать. Черкасов озлился, напился до беспамятства, взял топор и пошёл к старой жене вызволять своё пальто. Дура жена его впустила, но забирать вещи воспрепятствовала. Тогда Ванька взял да и снёс ей принесённым топором упрямую её башку, и дело с концом.

 

По всей вероятности новой бабе такое радикальное Ванькино поведение пришлось не по нраву. А и кому бы пришлось, вдруг он при случае и ей башку оттяпает? Так ли, иначе ли, но ждать она такого хахаля не собиралась, и после тюрьмы Ванька вернулся в свою свободную от казненной жены комнатушку. И развёл кур. Хибару для птицы выстроил без спросу, да и кто ж решился бы ему возражать. Но мы отвлеклись. Наш рассказ о петухе, а вовсе не о его хозяине.

 

Рабочие из барака все поголовно крали с завода шампанское. Выносили и вывозили всякими хитроумными способами, и даже попросту перебрасывали через забор в заросли на пустыре. Бутылки всенепременно бились, – а как им не биться, они же с газом, – но, как ни странно, изрядная часть приземлялась успешно. А если дело происходило зимой, то сугробы спасали практически весь хабар. Метатель «бомбы» выходил через проходную, шёл себе спокойненько к нам во двор (в свой двор, если проживал тут же, а не просто работал на заводе) и шарился по кустам, собирая уцелевшую добычу. Окна нашей квартиры выходили как раз на пустырь, на футбольное поле и помойку. Заводской забор шёл в другом конце дома перпендикулярно к нему, и мне в окно второго этажа было прекрасно видно, когда в конце смены через него летят бутылки. Иногда я успевал выбежать с корзинкой и опередить расхитителей социалистической собственности, рискуя, в случае нерасторопности выхватить от них увесистых люлей.

 

Рабочие, проживавшие в бараке, пили, и пили отчаянно, невзирая на пол и возраст. На газоне, точнее обочине, протянувшейся от заводской проходной вдоль всей улицы Полтавской до пересекавшей её трамвайной линии, ближе к вечеру можно было обнаружить мирно спящие тела притомившихся работяг, а иной раз и работниц. Наша дворовая шпана регулярно проверяла им карманы, освобождая от лишних денег, а запястья рук от часов. Непьющие толстые работницы выносили шампанское на продажу по цене 2 руб. 50 коп. за «бомбу». Если без этикетки и фольги, то дешевле на полтинник. Почему толстые? Потому что они шили такие пояса с петлями и подвешивали бутылки у себя под животом так, чтобы прикрывало платье. Вскрылась эта хитрость по случаю. Одна «несушка» вышла зимой из проходной на скользкий тротуар и, не удержавшись на ногах, шмякнулась плашмя и во весь рост на обледенелый асфальт. Раздалась канонада бьющихся бутылок, потекли шипящие и пенящиеся ручьи благородного вина, сопровождаемые волнами весёлого амбре.

 

Хищение, однако, не покрывало потребности жаждущих хмельного забвения душ. В конце лета и по осени насельники барака закупались дешёвыми фруктами и особенно техническим виноградом. Делали брагу, гнали самогон. Возле помоек появлялись горки виноградных выжимков. Как-то раз мне довелось наблюдать такую картину. Грозный предводитель куриной стаи, обнаружив свежую кучу отходов нелегального виноделия, принялся, радостно кукарекая и приглашая своих клушек поучаствовать в пиршестве, поглощать сладкую находку, таящую в себе опасный хмельной сюрприз. Насытившись, Петя взлетел на мусорный ящик и, гордо озирая свои владения, пропел торжественную песнь главы клана и барона всех видимых земель. Результатом своих вокализов он явно оказался доволен, потому что решил повторить удачную попытку, чтобы закрепить успех и произвести дополнительное впечатление на своих девочек. Однако по второму разу что-то пошло не так. Голос пернатого солиста сорвался на самой верхней ноте замысловатого вокального пассажа. Петя пошатнулся, повёл вокруг недоуменным взглядом, но взял себя в руки и решительно пошёл на третий заход.

 

Фиаско не просто повторилось, оно почти достигло уровня тотального краха. Не было пения. Не получилось даже сорванного крика, только хрипы и сипение, плюс неуверенное топтание на подгибающихся лапах и предательски наползающая на глаза плёнка. Такого позора с ним ещё никогда не случалось, и его мужественное сердце требовало немедленной сатисфакции. От кого? Да хоть от самого Неба и Провидения.

Пётр с трудом утвердился на слабеющих лапах, запрокинул одурманенную хмельным зельем голову, во всю ширь разинул свой жёлтый клюв и …как подкошенный рухнул в зияющую пасть мусорного ящика не издав ни звука. Ошарашенные куры сперва было притихли, повертели в разные стороны маленькими своими гребешками, нерешительно заквохтали и, благополучно забыв о неприятном происшествии, продолжили клевать вожделенные виноградные выжимки.

 

22ч30м, 12.07.2025